загрузка

 


ОЦЕНКИ. КОММЕНТАРИИ
АНАЛИТИКА
19.11.2016 Уникальная возможность подготовить текст общественного договора
Максим Шевченко
18.11.2016 Обратная сторона Дональда Трампа
Владимир Винников, Александр Нагорный
18.11.2016 Академия наук? Выкрасить и выбросить!
Георгий Малинецкий
17.11.2016 Пока непонятно, что стоит за арестом
Андрей Кобяков
17.11.2016 Трампу надо помочь!
Сергей Глазьев
16.11.2016 Трамп, приезжай!
Александр Проханов
16.11.2016 Место Молдавии – в Евразийском союзе
Александр Дугин
15.11.2016 Выиграть виски у коренного американца
Дмитрий Аяцков
15.11.2016 Победа Трампа и внешняя политика России
Николай Стариков
14.11.2016 Вольные бюджетники и немотствующий народ
Юрий Поляков



Донецкий дневник

Владислав Шурыгин

репортаж из «города роз», который стал фронтовым

Донецк…

Город, впечатанный в моё сердце, в мою жизнь.

…Это всегда был август. Плавающий в солнечной плазме и сладком дурмане тысяч цветущих роз, душный, разморенный август.

Розы Донецка — культ и гордость Донецка — розовые, жёлтые, алые, белоснежные. Острые, как церковные купола, луковицы бутонов, бархатные роскошные розетки.

Мой Донецк — город миллиона роз, который год за годом всё глубже погружал пальцы шахт в пропитанные метаном и смертью глубины бесконечной донецкой степи, нащупывая жирные, как халва, антрацитовые пласты — чёрное золото Донбасса. "Горизот семьсот", "горизонт девятьсот", "горизонт тысяча"… Там, в вечной тьме, во въедающейся намертво в края век угольной пыли — шахтёрский "мейкап", платя за каждый вырванный из утробы степи эшелон антрацита здоровьем и жизнями в бесчисленных авариях, Донецк "давал стране угля". Но, возвращаясь к солнцу, отмывшись от чёрного лака — смешанного с углём пота, город гордился своими розами, как только может гордиться угольщик своей юной и бесконечно красивой дочкой, стоящей в белоснежном свадебном платье перед аналоем…

Донецк.

Как же давно это было…

Он так и жил в моей памяти знойный, благоухающий розами город-любовь, город-ожог…

И теперь Судьба снова свела нас.

…Но даже в самом горячечном бреду я не мог себе представить Донецк под огнём артиллерии, изувеченный, оскорблённый, контуженный.

…Здесь была детская площадка, а тут был сквер с фонтанами, а там был рынок, а вот там была школа. Была… Был… Были…

Боль города чувствуешь физически, словно бы он, как пёс-подранок, приникает к тебе, ластится огнями, пытается не обращать внимания на кровь, растекающуюся по его мостовым. И от бессилия помочь ему хочется выть…

…Каждый день больницы принимают убитых и раненых.

— "Отходы" перемирия! — зло и цинично объясняет мне врач, осматривая в приёмном городской травматологической больницы очередного раненого. Молодой мужчина без сознания, из рукава свитера свисает жёлтая, как воск, безжизненная рука. У него травма головы и осколочное ранение груди.

Ещё двое дожидаются своей очереди на каталках за стеной. Молодой парень — Игорь — у него рваная рана руки и контузия, женщина — пенсионерка, осколочное голеней. На улице четвёртая каталка, на ней пожилой мужчина. Верхняя часть тела накрыта курткой. Ему помощь уже не требуется. Осколок убил его наповал…

Такой "мир" не нужен никому.

Каждый день обстрелы города, каждый день поток убитых и раненых, каждый день новые разрушения.

Город пытается свыкнуться с этим, жить, как живёт больной человек с тяжёлым недугом, но эта боль изматывает. С ней невозможно ужиться потому, что она невыразимо оскорбительна, обидна, словно некий маньяк каждый день отрезает у вас связанного по кусочку живой плоти.

За два месяца действия перемирия погибло больше трёхсот мирных жителей.

Весь план перемирия — сплошная "маниловщина". "Стороны должны осуществить отвод крупнокалиберного вооружения (считай всей артиллерии и танков) на 15 км с каждой стороны" — то есть Украина должна из ВСЕХ "КОТЛОВ" вытащить всю артиллерию, танки и миномёты и оставить свои войска практически без прикрытия. И тут же выбирать — либо выводить из котлов всё своё стадо и бросать с таким трудом завоёванные позиции, либо бросать в котлах на героическую гибель войска, так как без артиллерийского прикрытия они тут, без поддержки, не протянут и недели. С другой стороны, и ополченцы должны по договору просто оставить и Луганск, и Донецк и уйти со всем тяжёлым вооружением куда-то в "степь Донецкую". Понятно, что это из области фантастики.

На самом этот "меморандум" очень точно вскрывает долгосрочные планы Киева.

Никак не фиксируя мир в регионе и не признавая за Новороссией право на существование, он всего лишь на шесть месяцев (столько выделил Киев на период "особого управления"), даёт передышку прежде всего потрёпанным и разгромленным своим войскам. За эти шесть месяцев Киев планирует, не имея реальной возможности вести активные боевые действия в условиях холодов, перезимовать в комфортных условиях, провести за это время качественную военную реформу, получить от США и НАТО современную технику, вооружение, средства связи и амуницию, переобучить войска по современным натовским программам и хорошо подготовиться к весеннему наступлению. За это время Киев хотел бы с помощью дипломатического давления вынудить Россию поставить границу с Новороссией под международный контроль, и если не окончательно отрезать Новороссию от главного источника снабжения техникой и вооружением, то сильно его ужать и усушить.

В этих условиях можно ли всерьёз относиться к этому меморандуму?

Думаю, ответ очевиден.

Меморандум — филькина грамота, прикрывающая киевский срам.

Выполнение его сразу завязло в полной невозможности обеих сторон обеспечить его реальными действиями и давно стало профанацией как и первый "меморандум".

Такой мир не нужен никому, и все понимают, что дни его сочтены….

* * *

Блокпост "Гамалия".

Назван в честь АЗС, стоящей в ста метрах за блок-постом и давно закрытой…

Блокпост — бетонные бруски укрытий, окопы, палатка в низине, прикрытая от огня высокими стенками кювета.

Небольшая колонна автомобилей на въезд. Легковушки, грузовики, фуры.

Автомобили медленно проезжают через изогнутый змеёй коридор безопасности. Проверка документов, иногда пара вопросов и приветственно поднятая открытая ладонь:

— Проезжайте!

Огромная фура заползает и занимает почти весь коридор:

— Что везёте?

Маленький, худенький как подросток водитель достаёт из пластиковой папки бумаги:

— Подсолнечное масло для "Бруснички".

— Покажите груз!

Водитель безропотно распахивает дверь фуры. За ней почти доверха упаковки с маслом. Ополченец привычными экономными движениями карабкается в кузов, забирается на коробки и светит вглубь кузова.

Потом спрыгивает вниз.

— Всё в порядке! Проезжайте…

…"Брусничка" — сеть донецких универсамов, которая, несмотря ни на что, продолжает работать…

…Вообще, здесь, на блокпосту, очень быстро понимаешь, насколько всё ещё связаны эти две Украины — Новороссия и та, которая пошла на Новороссию войной. Через блокпост непрерывным потоком идут грузовики, фуры, самосвалы. Бизнесмены, как муравьи на разорённом муравейнике, пытаются исправить разрушенное. Восстанавливают связи, заново выстраивают торговые цепочки, тянут коммуникации от поставщиков к продавцам. Украина начинает замерзать без донецкого угля, а на складах донецких шахт растут чёрные, смолистые горы угля. Без донецкого кокса останавливаются металлургические комбинаты Кривого Рога и Запорожья, а Донбассу нужна сталь для шахт и строек. И нужно сделать так, чтобы каждая сторона получила то, что ей необходимо. Война разделила страну, разорвала казавшееся ещё недавно незыблемым её единство, но построенный ещё в советское время экономический организм — системы жизнеобеспечения, энергетика, промышленность, — транспортные артерии, её кровь — денежная система всё ещё функционируют как одно целое, и раздел его — это труднейший процесс, который ещё впереди. А пока дороги Донбасса на Украину это не только направления наступлений, по которым к Донецку и Луганску рвутся группировки киевских нацистов, но и "дороги жизни", по которым возвращаются беженцы, двигаются грузы с продовольствием и товарами.

Перед блокпостом, на встречной обочине, расстрелянный скелет небольшого автобуса — "бусика" на украинском сленге.

— А это к нам "правосеки" выскочили. Джипиэс подвёл! — ухмыляется статный пожилой ополченец в кубанке и спецназовском "горнике", и я сразу вспомнил августовское видео о том, как в на блокпост выскочил автобус, в котором ехал отряд боевиков из "правого сектора". Бой был коротким — боевиков уничтожили. Троим повезло — их ранеными взяли в плен…

— Здесь вообще для "укропов" какой-то бермудский треугольник, — объясняет ополченец. — После этого они ещё дважды выскакивали на нас. Вот совсем недавно машина выскочила, а там — замкомбата "Днепра" и с ним корреспондент, и снайперша — биатлонистка известная с охрененной американской винтовкой. Я такую первый раз в жизни видел. Тоже заблудились, на нас выскочили. Ну, мы их приняли… Биатлонистка даже разрыдалась от обиды и злости, что вот так глупо попалась…

…Глядя на этих собранных, уверенных в себе, отлично вооружённых бойцов, почти невозможно себе представить, что ещё в начале мая они стояли здесь на дороге без всякого прикрытия с обычными черенками от лопат, чтобы не пустить в город отряды "правого сектора", который, как говорили, выехали из Киева в Донецк усмирять Донбасс. Ночевали под открытым небом. Что почти никто из этих ребят до войны не держал в руках оружие и никогда не думал, что придётся сражаться за свой дом, за своих родных. Именно здесь, на трассе, ведущей в Запорожье, был первый раненый этой войны — ополченец с позывным "Буч", и здесь их отряд встал намертво, не пропустив нацистов ни на метр к Донецку. Из этого отряда начала своё формирование знаменитая "шахтёрская дивизия" — по численности, наверное, батальон, но по отчаянности и стойкости настоящая дивизия, которая намертво встала на западной окраине Донецка — в поселке Трудовское, где расположена одна из самых больших и богатых углём донецких шахт "Трудовская". Здесь же, на этих постоянно обстреливаемых улицах, бойцы живут, за них сражаются и умирают, но ни пяди родной земли не отдают. Более того, под огнём "укроповской" артиллерией занимаются восстановлением шахты и готовятся "давать родной стране угля"! Стране ДНР! Это тут особенно подчёркивают!

…Ночь навалилась обжигающим морозом. На термометре — минус пять. Но на донецком степном ветру это как минус пятнадцать под Москвой. Пар от дыхания в узких лучах фонарей вдруг вспыхивает радугой. Время к полуночи, но движение не стихает. Машины, одна за одной, проезжают кто в сторону Донецка, кто за границу ДНР.

— "Немец", иди чайку хлебни, — негромко кричит в темноту один из ополченцев.

—Почему "немец"? Это позывной такой?

— Да. А ещё потому, что он настоящий немец…

Из темноты на свет фонарика выходит худощавый высокий парень в таком же, как все в отряде, спеназовском горнике, "разгрузке", держа автомат на сгибах рук, как это тут принято у опытных бойцов…

— А ты по-русски понимаешь?

— Понимаю! — без всякого акцента отвечает "немец". — Я вообще-то родом из Омска. Меня в тринадцать лет увезли в Германию…

— А как здесь оказался?

"Немец" с немецкой обстоятельностью рассказывает, как его потрясли кадры разрушенного Донецка, погибших мирных жителей, как он принял решение оставить работу электромеханика и приехать сюда помогать. История его путешествия — целый авантюрный роман. Сюда "немец" добирался на попутках. Сначала до границы с Украиной, потом до Ковеля. От Ковеля до Киева на поезде и уже из Киева до Донецка на автобусе. Самое интересное — то, что и приехал он именно сюда, на этот блокпост, здесь вылез, показал документы и здесь же и остался…

Где-то далеко слева в темноте начинают топать пушечные выстрелы.

— Аэропорт начал работу по расписанию. — Кивает куда-то в темноту "немец". — Каждую ночь, хоть часы сверяй. Немец ставит пустую кружку на деревянный стол — Ну, я пошёл! До свидания!

— Чююз! — тяну я немецкое "пока", и лицо "немца" расплывается в широкой улыбке:

— Чююз!

* * *

Утром мы едем на Саур-Могилу.

Дорога идёт через разбитые, растерзанные деревни, в которых, кажется, уже никогда не затеплится жизнь. Чёрные провалы окон, вывернутые, изломанные рёбра стропил. Ни огонька, ни человека. Только ветер и запах пожарища. Запах беды. Наверное, когда-то так же мёртво и страшно стояли после прохода Великой чумы пустые деревни и города…

Вдоль дороги, тут и там — рыжие ржавые выгоревшие скелеты боевой техники. Изувеченные до неузнаваемости адским огнём, с оторванными черепами башен, с вырванными, разбросанными вокруг себя стальными внутренностями, нелепые и до сих пор бьющие по ноздрям трупным запахом и соляровым чадом.

Сама Саур-Могила — жуткий памятник этой войне. Земля буквально изрыта оспой воронок всех калибров. Огромный монумент из бетона и гранита превращён в чудовищную пирамиду битого щебня и рваной арматуры. Здесь исстрелян не просто каждый метр, здесь изрешечен каждый сантиметр. Даже стальной обрубок флагштока прошит десятком пулевых дыр.

Чёрная острая шелуха осколков всех мастей под ногами. Изрешеченные чугунные барельефы. Поднимающий в атаку бойцов комиссар, словно специально дважды прошит в грудь "крупняком", словно его неживого, отлитого из чугуна, испугались и тщательно ритуально убили…

…Невозможно представить, как в этом аду кто-то мог уцелеть, как эту высоту удавалось держать столько недель?

Ответ знают только камни, но они молчат.

Ответ знает бешеный ветер, который дует здесь буквально со всех сторон, от которого невозможно укрыться. Но кто знает язык ветра?

…Они восемнадцать раз вызывали огонь на себя.

Они стояли, здесь один против ста.

И могилы тех, кто сложил здесь головы рядом с вершиной.

Герои "Востока"…

Саур-Могила — памятник стойкости бойцов Новороссии.

Здесь, на этой дороге, на этой вершине, я впервые ясно осознал то, насколько глубокая пропасть пролегла между Донбассом и Украиной. Её безыскусно и просто выразила древняя старуха, вышедшая к нам из ворот старой хаты на окраине одного из разбитых сёл.

Я кивнул на бельма затянутых целлофаном окон.

— Что здесь случилось?

Она долго молчала, словно тщательно подбирала слова, а потом очень спокойно и скорбно ответила:

— Воны нас расстреляли…

— Кто они?

— Та нацисти. Нелюди с той Украины…

И "ТА" Украина уже никогда не станет Родиной для ЭТОЙ Украины…

ПУТЬ ДОМОЙ

…Выскакиваем на горку и от открывшейся картины перехватывает дух. Низкий диск солнца похож на вдавленную в липкий горизонт монету, а неземной бледный серо-синий свет, кажется, источает само небо. Вся долина залита молоком тумана, из которого тут и там торчат тёмные пирамиды шахтных терриконов. Зрелище потрясающее своей нереальностью. Кажется, что ты попал то ли в другое измерение, то ли в другую эпоху. Какой-то древний Египет. Точнее — ацтекская Мексика! Ведь кровь, которая сегодня щедро льётся на эту землю, это какое-то чудовищное жертвоприношение. Почти пять тысяч погибших за пять месяцев — киевские жрецы по жестокости легко дадут фору ацтекским. Какой страшный бог эта "Великая Украина", тысячами пожирающий невинных женщин, детей, стариков. Бросающий в огонь войны цвет нации…

Мощный "мерин" вновь ныряет в туман, и всё вокруг тонет в сырой липкой вате. Автоматически начинают вжикать "дворники", фары продавливают белесую стену снопами света. Наш Вергилий в этом ацтекском аду — командир с позывным "Ташкент". Мы едем "на обмен". Так называется обмен пленными. Мы едем встречать "джип" генерала Рубана — удивительного персонажа этой войны — переговорщика, миротворца, дипломата…

Минут через десять мы выскакиваем из тумана, и как-то сразу исчезает "ацтекская" реальность — вокруг уже вполне себе южнорусская равнина. Вспаханные — "Помирай, а рожь сей!" — поля, лесополосы. "Ташкент" жмёт на газ и "мерин" буквально рвётся вперёд.

Блокпост на границе ДНР. Бетонные блоки густо изъедены оспой пуль и осколков, выгрызенные в асфальте пятна — воронки от мин, ямы снарядных воронок, глубокие шрамы окопов полного профиля. "Поленница" "мух" за бетонной стенкой, набычившийся в сторону Украины крупнокалиберный "корд", зелёная шелуха гильз под ногами. Чувствуется, что тишина тут нечастый гость.

Командир блокпоста — маленький жилистый немолодой, какой-то отчаянно-весёлый, мужичок с намертво въевшейся в края век угольной окантовкой, приветствует "Ташкента" как старого приятеля. Обнимаются.

— Ну что, как обычно?

— Да. — Отзывается "Ташкент".

— Сколько сегодня?

— Одного везут. Раненного.

— Понятно…

…До украинских окопов примерно с километр. Они в лесополосе, тянущейся параллельно линии фронта. Там же, на дороге их блокпост. Между нами — глубокая низина, на дне которой то ли речушка, то ли ручей. Вдали, на дороге появляется автомобиль. "Ташкент" смотрит на часы:

— Рубан!

Через пару минут около нас тормозит мощный внедорожник с большой эмблемой "офицерского корпуса". Из него вылезает невысокий рыжебородый мужчина в кожаной куртке и синей бейсболке с такой же, как на авто, эмблемой. Здороваемся. Рубан подчёркнуто вежлив, но умело сохраняет дистанцию, каждое слово взвешивает. С ним двое помощников.

"Ташкент" достаёт блокнот:

— Вы так неожиданно позвонили, мы не успели подготовить человека на обмен, но зато я нашёл вам человека, которого вы просили, постараюсь к следующей встрече его вытащить…

…Генерал Владимир Рубан в Киеве возглавляет украинскую организацию "Офицерский корпус" и с первых дней войны занимается обменом пленных. Фактически, он был первым, кто занялся этой проблемой, а точнее первым, кто СМОГ обменять пленных.

До Рубана судьба пленных была трагичной. Гражданская война ужасна своей непримиримой жестокостью. И пленные здесь поначалу служили "компенсацией" за страх, боль и унижение. Пленных мордовали, пытали, унижали, морили голодом. Жизнь пленного не стоила ничего, и смерть была обычным итогом мук. Особенно отличалась украинская сторона. Пытки и зверства по отношению к пленным так "прославили" 25-ю бригаду ВСУ, что в своё время командующий ополчением Стрелков даже издал приказ, запрещавший брать офицеров 25-й в плен. "Нацистские" батальоны, типа "Айдара", "Азова" вообще заслужили славу палачей. Но и в ополчении пленным приходилось несладко. Рубан смог остановить этот беспредел. При Рубане у пленных появилась цена, а значит, и отношение к ним изменилось. Постепенно по обе стороны фронта возникло понимание, что на пленного можно выменять друга или сослуживца, брата, сына, мужа. А это значит, его нужно сохранить живым.

Так и сложился этот странный "тандем" — "Ташкент" — Рубан.

"Ташкент" — выпускник военного училища, отчаянный, смелый, огромный, под два метра воин в "спецназовском" брезентовом "горнике", с кобурой на бедре. Рубан — невысокий, в очках, с профессорской бородкой, никак внешне не похожий на военного, хотя за его спиной лётное училище…

Теперь эти двое занимаются обменом пленных. Не тем, о котором договорились в Минске — "всех на всех", и который так трудно, со скрипом идёт уже третий месяц. Этот обмен курирует ОБСЕ. А "штучным" обменом — тонкой дипломатической игрой, которая позволяет спасать жизни тех, кому в иных условиях не то, что выйти на свободу, а даже и выжить шансов не было. Впрочем, чаще всего это просто рутинный обмен обычных бойцов, офицеров, "активистов" — всех, кто для каждой из сторон называется "противником"…

Через их "руки" прошли уже сотни людей. Сотни спасённых жизней. Уникальность группы Рубана в том, что он не боится переходить за линию фронта и совершать обмен на территории Донбасса. Так проще для всех. Не где-нибудь на нейтральной территории, а так — приехали, привезли, отдали. Потом попросили, забрали. При этом как такового обязательного "человека на человека" обмена не существует. Пленных фактически привозят и освобождают по мере продвижения переговоров.

— …Я думаю, нет смысла его пересаживать. — Говорит Рубан. — Перед выездом его врачи осмотрели, обезболили, но на ямах могло растрясти. Давайте сразу в больницу…

Он открывает дверцу багажника, за ней зачем-то ещё одна. "Бронекапсула" — вдруг соображаю я. "Внедорожник" бронирован. Для донецких фронтовых дорог это просто необходимо. И хотя броня эта максимум от пуль, но это всё же лучше, чем ничего. Рубан открывает бронедверь, оттуда сразу бьёт в ноздри запах аптеки. На подушках полулежит исхудавший молодой парень в спортивном костюме, левая нога вытянута. Бледное лицо, мутные от боли глаза.

— Артём, ты как себя чувствуешь? — Спрашивает Рубан раненного.

— Ничего. Нормально… — еле слышно бескровными губами отвечает парень. Видно, что ему плохо, но знание того, что его везут к своим, заставляет держаться.

"Ташкент" осторожно треплет его по плечу:

— Держись, Артём, немного осталось. Сейчас доставим тебя в госпиталь. Там врачи быстро на ноги поднимут…

Бронедверь снова закрывается.

— Тогда я вперёд, а вы за мной. — Говорит он Рубану.

Рубан кивает и идёт к двери.

И вот мы уже мчимся в сторону Донецка. На блокпостах притормаживаем, чтобы постовые успели рассмотреть сидящих в кабине, но чувствуется, что эти машины тут знают хорошо. Приветственный взмах руки и мы снова ускоряемся. В Донецке заезжаем в военный госпиталь. У внедорожника с раненным сразу собирается несколько врачей, привозят каталку. Его прямо в кабине осматривает начальник отделения хирургии. Потом поворачивается к Рубану и "Ташкенту".

— Его нужно сначала в травму, чтобы там врачи его хорошенько посмотрели. Я сейчас позвоню, чтобы вас встретили. Если потом они скажут, что есть что-то по нашей линии, то мы его уже сами перевезём…

И снова мы петляем по улицам Донецка, наконец, въезжаем во двор травматологической больницы. Нас уже ждут. К внедорожнику подъезжает каталка. Раненого осторожно извлекают из кабины, укладывают на каталку. К нему подходит Рубан, у уха телефон:

— Да, Татьяна Павловна, доехали. Артём в травматологической больнице, даю ему трубку… — протягивает трубку раненному — Это мама, поговори с ней.

Артём осторожно берёт трубку.

— Аллё! Да, мама… Всё хорошо, не волнуйся. Я здесь, в больнице…

Ещё несколько ничего не значащих, но таких важных для них двоих фраз.

— Пока, мама…

Он возвращает Рубану трубку. От уголков глаз к вискам бегут строки слёз…

…Совсем ещё мальчишка…

Санитары ловко "впрягаются" в каталку и направляются к дверям приёмного отделения, на ходу разворачивая каталку — как и полагается — вперёд головой…

В полупустом кафе неподалёку от больницы все рассаживаются вокруг стола, заказывают кофе. Перед Рубаном и "Ташкентом" блокноты и телефоны. Сейчас это справочники по пленным. "Ташкент" заглядывает в блокнот:

— Есть просьба, поищите у ваших экипаж танка из аэропорта. Два дня назад был подбит. В танке их нет, и рядом нигде тел не нашли, есть вероятность, что взяли в плен.

Рубан что-то помечает у себя в телефоне.

— Поищу. Гвардеец, которого вы прошлый раз отдали, поплохел. Попал в психиатрическое отделение…

— Били?

— Не ясно. Когда его привезли, врачи осмотрели. Следов побоев не было. Может быть, просто напряжения не выдержал…

— А что там со Смирновым?

— Трудно с ним. — Вздыхает "Ташкент". — Он доброволец. Пока не соглашаются его отдать.

— Может, попытаться через деда?

…Оказалось, что дед пленного украинца Герой Советского Союза, сражавшийся здесь на Украине. Дед сражался против фашистов, а внук добровольцем пошёл служить в один из батальонов нацгвардии. Деда давно уже нет в живых, но его имя и память, возможно, выручат непутёвого внука из плена. Странная штука жизнь…

— Буду вести переговоры. Пометьте себе, Андрей Кириченко.

Рубан набирает строку в телефоне и "убирает" её в память. Там длинный столбец фамилий. За каждой трагедия. Слёзы и горе родных, бессонные ночи, надежды, ожидания, боль…

Здесь, за этим столом быстро понимаешь, как же страшно по живому сплетению судеб ударил нож гильотины этой войны. Сослуживцы помогают вчерашним сослуживцам вытаскивать из плена детей, сидящих в плену у их детей. Племянников разменивают друг на друга. Один воевал за Украину, другой за Донбасс. Но, слава Богу! — здесь меняют живых на живых. Значит, у них есть будущее, есть время понять, что же с ними случилось, и как оказалась их страна в таком жутком кровавом тупике. На линии фронта идёт и другой страшный обмен — мёртвых на мёртвых…

На выходе из кафе мы прощаемся.

Рубан возвращается к себе, но скоро он снова приедет сюда. Война не останавливается. Конвейер войны работает без выходных.

Количество показов: 840
Рейтинг:  3.25
(Голосов: 3, Рейтинг: 3.67)

Книжная серия КОЛЛЕКЦИЯ ИЗБОРСКОГО КЛУБА



А.Проханов.
Русский камень (роман)



Юрий ПОЛЯКОВ.
Перелётная элита



Виталий Аверьянов.
Со своих колоколен



ИЗДАНИЯ ИНСТИТУТА ДИНАМИЧЕСКОГО КОНСЕРВАТИЗМА




  Наши партнеры:

  Брянское отделение Изборского клуба  Аналитический веб-журнал Глобоскоп   

Счетчики:

Яндекс.Метрика    
  НОВАЯ ЗЕМЛЯ  Изборский клуб Молдова  Изборский клуб Саратов


 


^ Наверх