загрузка

 


ОЦЕНКИ. КОММЕНТАРИИ
АНАЛИТИКА
19.11.2016 Уникальная возможность подготовить текст общественного договора
Максим Шевченко
18.11.2016 Обратная сторона Дональда Трампа
Владимир Винников, Александр Нагорный
18.11.2016 Академия наук? Выкрасить и выбросить!
Георгий Малинецкий
17.11.2016 Пока непонятно, что стоит за арестом
Андрей Кобяков
17.11.2016 Трампу надо помочь!
Сергей Глазьев
16.11.2016 Трамп, приезжай!
Александр Проханов
16.11.2016 Место Молдавии – в Евразийском союзе
Александр Дугин
15.11.2016 Выиграть виски у коренного американца
Дмитрий Аяцков
15.11.2016 Победа Трампа и внешняя политика России
Николай Стариков
14.11.2016 Вольные бюджетники и немотствующий народ
Юрий Поляков



«ПОСТИНДУСТРИАЛИЗМ: ГЛОБАЛЬНАЯ ИЛЛЮЗИЯ?»

Круглый стол с таким названием состоялся 9 июня в Институте динамического консерватизма. Собрав яркие экспертные умы, он заключил: постиндустриализм – мертворожденная концепция, полностью себя дискредитировавшая. Впереди нас ждет совершенно иное будущее. Его облик, его закономерности должны определиться в напряженной междисциплинарной работе. Отчет о круглом столе подготовлен МАКСИМОМ КАЛАШНИКОВЫМ.

ПОЛНЫЙ И ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ КРАХ

Открыл заседание доклад автора этих строк «Постиндустриализм: конец мифа» (http://m-kalashnikov.livejournal.com/483300.html).

Сам термин «постиндустриализм» в широкий оборот запустил в 1973 году Дэниэл Белл. Он разумел под ним общество, где главенствующую роль играют знания, где на первый план выходит производство не товаров, но услуг, а место фабрики и привычной корпорации занимает университет как очаг производства новых знаний, инноваций. Хотя это понимание постиндустриализма близко мечтам советских обществоведов и фантастов «ревущих шестидесятых», на деле теория постиндустриализма послужила самым разрушительным целям правящей капиталистической элиты. Стала оправданием деградации и регресса. Идеологией сохранения общественного строя, отжившего свое и превратившегося в тормоз здорового развития человечества.

На деле оной теорией воспользовались те, кто, остановив истинный прогресс в развитии производительных сил, стал выводить производства из дорогих стран Запада (Большой Семерки) в азиатские страны с дешевой рабочей силой, гонясь при этом за максимизацией прибыли. Дешевая рабочая сила и «щадящее» законодательство в странах Третьего мира остановили развитие трудо- и ресурсосберегающих технологий, гибкую роботизацию с искусственным интеллектом, революцию в энергетике и т.д. Но зато привели к экологическому кризису, к стагнации на Западе. Его страны, лишаясь «питательной среды» в виде передового реального сектора экономики, стали терять налоговую базу, входя в жестокий долговой кризис (ведь надо как-то было поддерживать механизмы социальных гарантий). И теперь надутые пузыри государственных долгов грозят страшным взрывом в 2010-е годы, что будет сопровождаться крахом социального государства (welfare state) на Западе, бунтами и революциями. (Эта тема поднимается в статье «Старческий еврофашизм»http://www.globoscope.ru/content/articles/2858/)

Уничтожение реального сектора на Западе привело к прогрессирующему исчезновению условий для инновационного развития, построения креаномики (экономики знаний). Стали деградировать высшая и средняя школы, чахнуть – наука. Образование, наука и финансы неминуемо движутся за реальным производством. А значит, сила начнет перетекать с Запада в Азию. Да Китай и так уже – крупнейший кредитор США. При этом на тот же смертный путь деиндустриализации встали и обломки Советского Союза во главе с РФ. Все это создает условия для глобального силового конфликта за передел мира.

Теория постиндустриализма послужила обогащению корпораций, невиданно нажившихся на переносе реального сектора в Третий мир. Она же стала и оправданием для невиданного раздувания сектора совершенно бесплодных финансовых спекуляций, что подавалось как «развитие сектора услуг». Достаточно сказать, что в ВВП Соединенных Штатов половину так называемого сектора услуг (70% ВВП) занимает именно финансовое «казино». И оно же довело Запад до второй Великой депрессии в наши дни. В то же время автор этих строк показал, как в последние тридцать лет развитие науки и техники в мире оказалось замедленным и искривленным – вопреки всем нынешним литаврам по поводу небывалых темпов инноваций. Более того, в скорости воплощения прорывных проектов 2000-е годы смотрятся бледно по сравнению с 1960-ми. А глобализация на неолиберальных принципах, развернутая с 1980-х годов (одной из идеологических «подпорок» коей стала теория постиндустриализма) вылилась в создание глобальных монополий, гегемония которых привела к торможению развития, к росту дороговизны товаров/услуг при падении их качества, к «затиранию» важнейших (но опасных для капиталистических отношений) инноваций.

Удивительно, но на теперешнем Западе погоня за быстрой прибылью привела, как и в РФ, к опасному износу техносферы и инфраструктуры. На вложениях в основные фонды, как выясняется нынче, экономили и в США, и в Евросоюзе.

Сама теория «постиндустриального общества» была поднята на щит неолиберальными, ультракапиталистическими варварами в 1979-1981 гг. (олицетворения течения – Рональд Рейган в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании, Аугусто Пиночет – в Чили, Е.Гайдар и А.Чубайс – намного позднее в РФ). Поднята именно потому, что скрывала суть исторического процесса: смерти капитализма, превращение его в гирю на ногах развития и необходимости смены капитализма на строй более высокой ступени развития. В теории постиндустриализма нелепость кроется в самом названии: «после индустриализма». Но не бывает строя «после чего-то-там». Есть новый общественный порядок. Никогда в жизни не существовало ни «пострабовладения», ни «постфеодализма», ни «постремесла», ни «постаграрности».

На самом деле, на смену издыхающему, зашедшему в тупик капитализму может придти два строя – восходящий и нисходящий.

Нисходящий («новый феодализм» или даже новое кастово-рабовладельческое общество) может родиться в результате катастрофического обрушения прежнего порядка. Как результат грандиозного исторического отката.

Восходящий вариант – новый общественный строй, соответствующий прорывным «антикапиталистическим» технологиям и креаномике знаний. Это то, что коммунисты считают коммунизмом, а новые русские мыслители – Нейромиром/нейросоцем, Когнитивной эпохой, Антропной эрой. Задача нас, как русских «мозговиков» – разработать теорию этого нового строя, его понятийный аппарат, вскрыть главные тенденции.

Итак, постиндустриализму место отныне – на свалке истории. Нам очень важно понять на этом примере, как опасно пользоваться импортными интеллектуальными продуктами в обществоведении, и как важно – думать и творить самим, без оглядки на западные авторитеты…

НЕУДОБНЫЕ ВОПРОСЫ ГЕОРГИЯ МАЛИНЕЦКОГО

По мнению заместителя директора Института прикладной математики РАН имени Келдыша, профессора Георгия Малинецкого, нужно прежде всего вспомнить, как был остановлен Советский Союз. А это – уничтожение смыслов и ценностей, отказ от государственного планирования и целеполагания, шизофренизация руководства (правая рука не знает, что делает левая), жесткая привязка страны к Западу, переход от реальной работы к ее имитации, опора на криминалитет и, наконец, рабское подражание Западу. К числу последнего можно отнести следование «постиндустриальному мифу».

Г.Малинецкий рассказал о кризисе процесса познания в общественных науках. В принципе, у науки основные стратегии научного познания. Первая – Птолемеева. Здесь нам говорят: мы имеем дело не с механизмами, а с феноменологией. У нас есть некая аппроксимация наблюдаемых реальных данных и некая внешняя схожесть. Благодаря такому подходу античный астроном Птолемей весьма точно предсказывал орбиты небесных тел. По крайней мере, лучше, чем сторонники гелиоцентризма в течение века после Коперника.

Есть Ньютонов способ познания. Мы не зацикливаемся на аппроксимации, но пытаемся выявить механизмы явлений. Мы предполагаем, что возможен эксперимент – и пытаемся его осуществить. И мы пробуем сформулировать законы природы. Именно в этой парадигме и были достигнуты главные успехи науки.

Но в общественных нелинейных процессах прежняя парадигма дает сбои. Есть вопросы, ответы на которые профессор Малинецкий не знает. Общественные явления нелинейны и необратимы.

- Если вы провели один социологический опрос, то следующий даст совершенно иные результаты! – говорит эксперт. – Если вы предприняли некие действия, то общество необратимо изменилось…

Растет рефлексивность общества. Мы не только думаем, как действовать, но и думаем о том, как мыслить. Как описывать необратимо развивающиеся системы, зная, что после такого-то воздействия не будет какого-то одного гарантированного отклика? Если парадигма Ньютона здесь не работает? Здесь – всегда есть точки бифуркации с несколькими вариантами развития событий (будущего). А мы как раз, по мнению докладчика, и находимся в точке бифуркации.

Что будет дальше? Маркс говорил: «Давайте осмыслим историю как целое, начиная с первобытнообщинной эпохи – и построим аппроксимацию». Он получил схему стадий-общественных формаций: от первобытного общества – прямо к коммунизму. Можно аппроксимировать не всю историю, а только ее нисходящую ветвь. Тогда мы получаем Шпенглера с его «Закатом Европы». А можно взять касательную линию к достигнутому максимуму. Например, момент торжества «американской мечты» после гибели СССР. Это – Фрэнсис Фукуяма. Все – конец истории, в будущем ничего не изменится. Дэниэл Белл строит линию от восходящей фазы: получается сверхоптимизм, постиндустриальный рай.

- По Беллу, мы вступили в нечто совершенно новое. Он развивает идею Маркса, – считает Георгий Геннадьевич. – Это ведь последний утверждал, что когда-нибудь знание станет производительной силой. Еще Ф.Бэкон говорил: «Знание – сила само по себе». Белл исповедует то же самое…

Как предсказать будущее? Самым наивным путем шел Джон Нейсбитт («Мегатренды», 1982 г.). Как и американская разведка во Второй мировой войне, которая делала выводы, анализируя место и число рубрик и тем в немецких газетах, Нейсбитт «прочесал» американскую печать. Анализ шести тысяч газет США дал его группе мегатренды, как он считал, на полвека вперед. То есть – переход от индустриального общества к информационному, ставка на технический прогресс и душевный комфорт, смену иерархических систем на неформальные и сетевые, долгосрочное планирование и отмирание форм старой представительной демократии в информационной эре. И это точно те же тенденции, о которых говорят и пишут сегодня, четверть века спустя. Таким образом, бесхитростная экстраполяция тоже имеет право на существование.

Д.Белл аппроксимировал будущее не на ось отношений к собственности на средства производства, как Маркс, а на ось отношения социума к знаниям. Здесь у него и вытанцовалась триада социальной эволюции «доиндустриальное общество – индустриальное – постиндустриальное». Главными игроками индустриальной эпохи Белл, как и Маркс, считал труд и капитал, их противоречия – главной движущей силой, а технологии – инструментальные способы рациональных действий. Прогресс промышленных технологий должен отчасти снимать эти противоречия. В постиндустриальной же фазе знание, дескать, станет главным источником богатства и власти, а главными технологиями станут не промышленные, а интеллектуальные. Тут и телекоммуникационная революция подоспела. Символами новой эры стали Кремниевая долина и Билл Гейтс.

Белл, по Малинецкому, ошибся в том, что считал грядущее общество сервисным. Ведь еще в конце XIX века главной профессией в Англии была работа слуги. Но он верно предсказал кодификацию теоретических знаний, развитие института интеллектуальной собственности и попытки управлять обществом на основе знаний.

- Думаю, что для 1973 года это было очень хорошей аппроксимацией, – говорит заместитель директора ИПМ РАН. – Но какая аппроксимация нужна для нашего времени? Тут я бы задал несколько вопросов…

Прежде всего, мир вступил в эпоху демографического перехода. Рост численности населения планеты замедляется, к середине нового века может наступить эра постоянной численности людской популяции (стабилизация на уровне 10-12 млрд. душ). А ведь если бы рост шел по той же гиперболической кривой, что и последние 200 тысяч лет, в 2025 году кривая уходила бы в бесконечность. Г.Малинецкий не понимает причины замедления роста: ведь ресурсных ограничений пока нет. (М.Калашников считает, что спад рождаемости – последствие ускоренного переселения людей в города, гиперурбанизации – плюс формированное распространения потребительской морали). Георгий Геннадьевич признает: хотя в их институте есть три теории этого явления, прекрасно объясняющие рост населения в прошлом и дающие схожие прогнозы насчет стабилизации людской популяции в будущем, неясны механизмы слома прошлой тенденции в течение жизни всего одного поколения.

- То есть, постоянство численности людей в будущем – это абсолютно новая реальность, а не просто смена общественного строя, о котором говорит Максим Калашников. Здесь все гораздо глубже… – убежден профессор Малинецкий. – Это другие технологии, культура, мораль! Тут надо не зацикливаться на конъюнктурных моментах, а думать о том: почему это случилось? И как быть дальше?

При этом Малинецкий также считает, что человечество оказалось остановленным в своем развитии. Самая яркая инновация Пятого технологического уклада – это персональный компьютер, Джобс и Возняк в 1969 году. (В тот же год появился зачаток Интернета – АРПАнет – прим. ред.) С тех времен прошло сорок лет! Где что-то сравнимое сегодня?

То же самое – и в науке. Согласно графику ключевых открытий, построенному в ИПМ, такая прикладная и эффективная наука, как химия, своего пика достигла в 1940-1950-х годах (Вторая мировая и создание ядерного оружия). А дальше – спад. Пик органической химии вообще пройден в 1900 году. Пик биохимии – 1960 год. Г.Малинецкий задается вопросом: что случилось? Наука попала в ту же ситуацию, что и география после открытия всех континентов – или положение все-таки сложнее? И прав Андрей Фурсов, говоря о том, что человечество действительно остановили?И хотя есть аргументы в пользу обоих точек зрения, факт остановки интеллектуального развития очевиден. И признак такой остановки – в переходе от научной фантастики к жанру фэнтэзи.

Еще одну проблему поднял Станислав Лем. Если мы не одиноки во Вселенной – где излучения самых разных радиволн из других населенных миров? Ведь наша цивилизация как бы непроизвольно «фонит» во многих диапазонах. Значит, либо мы одиноки во Вселенной, либо срок жизни техногенной цивилизации – не более ста лет. Ведь Солнце – звезда второго поколения, а есть и «солнца» первого, около коих могут быть цивилизации, что старше нашей на миллионы лет. Но где они? Лем считал, что техногенные цивилизации, будучи раковой опухолью на теле биосферы, живут недолго. Большинство цивилизаций просто не справляются с неконтролируемым ростом. Значит, возникает вопрос: а можем ли мы, опираясь на знания, управлять нашими рисками? Бессилие интеллекта признал бывший певец космической экспансии (Мира Полудня) Борис Стругацкий, объявивший верхом совершенства в недавнем интервью журналу «Плейбой» … потребительское общество.

Нам нужна новая утопия, убежден Георгий Малинецкий. Ибо сегодня мы попали в ситуацию Ученого и Писателя из фильма «Сталкер». Их приводят в место, где исполняются все желания, но выясняется, что они не знают, чего страстно жаждать.

О ВОЙНЕ, «МЯГКОЙ СИЛЕ» И ПЕРСПЕКТИВЕ «МНОГОЭТАЖНОГО» ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

В связи с этим Г.Малинецкий видит три варианта будущего.

Первый – продолжение прежних игр. Это вариант, который сейчас разворачивают американцы. Как считает профессор, мы живем сегодня в этаких «новых 1905-1907 годах», за несколько лет до новой Большой войны. Положение уж больно смахивает на начало ХХ столетия. Тот же слабеющий доминант (тогда – Британская империя, нынче – Соединенные Штаты), та же смена «энергетических эпох» (тогда уголь уступал место углеводородам, нынче идет к концу эра нефти и газа), возникновение новых «империалистических хищников». Значит, впереди может быть мировая война. И действительно: несмотря на кризис, США не свернули значительно своего колоссального военного бюджета, продолжая многие амбициозные программы вооружений. Имея военный бюджет больший, чем оборонные затраты всех прочих стран вместе взятых и работая очень плохо (по показателю ВВП на душу населения), американцы явно готовятся к большой войне. К силовой попытке вернуться назад – к сохранению мирового лидерства в жестком имперском варианте. При этом они ставят на неядерные вооружения. И договор СНВ-3 с РФ вполне соответствует их логике военных приготовлений.

В таком варианте важны не знания, а весь комплекс факторов: и знания, и ценности, и смыслы, и производство, и военная сила.

Второй вариант – «мягкая сила».

В нем мир впадает в новую Великую депрессию и развивается на выходе из нее. США не могут управлять глобальным порядком, но вполне в силах управлять всемирным хаосом.

- Оба варианта у нас давно обсуждались, и потому интереснее обсудить третий вариант, – считает Георгий Геннадьевич.

В чем он заключается? В решении вопроса: а куда звать человечество? И социализм, и капитализм, пользуясь рациональностью, накормили голодных – и зашли в тупик. А что дальше-то? Рациональное мышление пасует. Остается сфера интуитивного и эмоционального. Хайдеггер говаривал: «Человек – это возможность». Деньги не могут быть целью жизни, она – в счастье или в чем-то ином. Куда звать людей в целом, а не в рамках политической кампании? Это – вопрос вопросов.

Он тем более актуален в свете нынешних тенденций. Средняя продолжительность жизни мужчины в России с 1913 года выросла на сегодня вдвое. По сути дела, минувший век подарил людям как бы еще одну жизнь. Но на что она тратится? На просмотр тупого телеящика и на дутье пива. На это уходит времени в несколько раз больше, чем на воспитание детей. При этом граждане РФ должны жить на 10 лет дольше даже при нынешнем уровне ВВП на душу населения. А жить-то и не хотят. Среднероссийский мужчина уделяет жене и детям в среднем 40 минут в день, а телевизору – 4 часа. Развитие нано- и прочих технологий может принести новое продление жизни (третью жизнь, так сказать). Но зачем она, коли главные технологии для наших сограждан – технологии убивания времени? Чем занимать людей-то?

Это тяжелейший вопрос – куда девать «лишних людей», образующихся из-за трудосберегающих технологий в реальном секторе и роста средней продолжительности жизни? Вот структура занятости в США. Два человека (аграрии) кормят сотню. Еще 10 душ заняты в реальном секторе. Максимум еще десяток можно занять в управлении. А куда девать оставшиеся 78 человек? 78-80% населения? Их кормить и развлекать?

Тут, по словам Г.Малинецкого, тоже есть варианты. Например, избавиться от лишних людей. Если же человек – самоценность, то какого лешего он убивает жизнь у телевизора?

Еще один вариант – «многоэтажное» человечество. С разделением на касты высших и низших. Если будет реализовано развитие технологий будущего (инфо-, нано-, био- и когнитивных), то можно будет (как в антиутопии Олдоса Хаксли «Прекрасный новый мир», 1932 г.) с детства получать людей с заданными свойствами, расписанными по кастам, рангам и разрядам. Плюс возможность делать «запчасти» для людей. Соответственно, возможно создание высшей расы: совершенных долгожителей со сверхспособностями. Об этом пишет Ф.Фукуяма.

- Если мы с таким будущим несогласны, давайте предложим свой вариант! – говорит Георгий Малинецкий. – Судя по тому, что происходит в США и Европе сегодня, цели создания «многоэтажного» человечества понимаемы и одобряемы…

ТРИ ФАЗИСА ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОГО МИФА

После отрезвляющего доклада Георгия Малинецкого веру в присутствующих вдохнул глава Института динамического консерватизма Виталий Аверьянов.

По его словам, сама история постиндустриализма как концепта имеет три четких фазиса. Романтически-идеалистический фазис длился до 1991 года и был связан в первую очередь с именами Белла и Элвина Тоффлера. Последний, кстати, редко пользовался понятием «постиндустриализм» и употреблял иной, более корректный и многообещающий термин – «сверхиндустриальная цивилизация».

После 1991 года наступил второй фазис в осмыслении этой проблемы, который можно условно назвать «фазисом Фукуямы», книга о конце истории которого вышла в 1992 году. Этот эйфорический фазис продолжался всего десять лет. До 11 сентября 2001-го. В то время ощущение «конца истории» позволило многим апологетам постиндустриализма очень глубоко разрабатывать его миф. Его довели до предела. В РФ этим, в частности, занимался отсутствующий на нашем круглом столе Владислав Иноземцев. В эйфорическом фазисе «постиндустриалисты» дошли до утверждений о том, что нужно формировать новый тип человека. О том, что понятие труда девальвируется, обессмысливается. О том, что все мы станем творцами, а следующее поколение людей будет постматериалистическим, то есть не мотивированным на материалистические ценности и интересы.

После 11 сентября чувство «конца истории» стало стремительно проходить, и в том числе – у самого Фукуямы. Однако сохранилась сама постиндустриальная иллюзия как мифология перехода к новому типу человека.

Теперь, и это знаменует завершение третьей фазы, стал разгораться мировой кризис, и в его огне у многих стала пропадать и эта иллюзия.

– Мы говорим о мейнстриме, – отмечает В.Аверьянов. – Но всегда были исключения: люди, не принявшие этот миф изначально. В той же «Русской доктрине» (2005 г.) постиндустриализму посвятили всего пять страниц, но зато очень емких. Мы тогда показали, что в экономическом плане пресловутый постиндустриализм описывает процессы и характеристики, свойственные лишь небольшому сектору западной экономики – его описания применимы в производстве новейших информационных продуктов и в сфере НИОКР. Вся остальная экономика остается в значительной степени индустриальной или даже аграрной. В этом отношении не было оснований говорить о постиндустриализме, можно было описывать лишь некую надстройку над индустриальной основой…

В.Аверьянов убежден, что ожидания от этой надстройки оказались чересчур завышенными. Они позволили ей примерно десять лет «снимать сливки» с таких новейших типов бизнеса, как ИКТ, мобильная телефония или Интернет. Но ощущение бесконечности этой перспективы оказалось глубоко ошибочным, иллюзорным.

ЦАРСТВО РАЗЛОЖЕНИЯ

– Но нужно понимать политическую и геополитическую «подкладку», лежавшую в основе этой иллюзии, - продолжает Виталий Аверьянов. - Подоплека эта – в демонтаже Советского Союза и Восточного блока, в получении Западом контроля над огромными нефтяными ресурсами (после разгрома Ирака в 1991-м), которого раньше у них не было. Таким образом, своего рода мародерство Запада на демонтаже Восточного блока, с одной стороны, и небывалая ресурсная подпитка позволили нашим оппонентам целое десятилетие 1991-2001 гг. провести в том самом «эйфорическом» заблуждении о наступлении качественно нового этапа истории. (Я не оспариваю значимости тех более глубоких тенденций, о которых говорил Г.Г.Малинецкий по поводу нынешней точки бифуркации. Просто сегодня тема круглого стола касается тенденций более простых.)

Проповедь информатизации в качестве некоего суррогата технократического развития сыграла немалую роль в разрушении СССР, считает директор Института динамического консерватизма. Естественно, были и иные инструменты слома нашей страны, но именно постиндустриализм мы с Максимом Калашниковым сегодня предложили рассмотреть в первую очередь как пример умело внедренного в умы отечественных верхов концепта. Кроме него, в одном пакете, использовались также управление потребительскими стереотипами, побуждавшими к отказу от инвестиций в развитие производства, проповедь к покаянию русских за любую форму насилия и принуждения (адресованная к гуманитарной интеллигенции), пропаганда индивидуальных гедонистических ценностей, адресованная молодежи, и, наконец, идея об освобождении от «имперского гнета», адресованная национальным меньшинствам. Постиндустриализм в этом пакете стал одним из ключевых концептов… (Обо все этом мы тоже писали в Русской доктрине.)

Но уже в 90-е, отмечает Виталий Аверьянов, даже искренние адепты постиндустриализма заговорили о «расколотой цивилизации» (выражение В.Иноземцева), где формируется некое новое кастовое распределение между господствующим классом и классом, который все же не становится постматериалистическим. Здесь можно привести поистине школьную аналогию с демократией древних Афин (как прототипа современной либеральной демократии), где свободу граждан полиса обеспечивали 7-8 рабов на каждого. Без рабовладельческого фундамента афинская демократия не была бы демократией. Обожествление сферы услуг в постиндустриальной экономике (где развитие общества определяется теми, кто пользуется услугами) в этом смысле напоминает на античные Афины. Таким образом, постиндустриализм стал недвусмысленным намеком на то, что в ХХI веке будет утверждаться новый кастовый порядок. Этот намек вслух, как правило, не проговаривался, однако он четко различим.

В ХХ веке Восточный (советский, красный) проект, обладая ярко выраженной творческой, негэнтропийной природой, бросал тот вызов, отвечая на который, Запад был вынужден интенсивно развиваться. Мы тогда перехватили инициативу в том, что касалось негэнтропийного вектора развития. Поэтому, когда социалистический лагерь был побежден, западному лагерю стоило не торжествовать, а впитать в себя этот вектор развития. Взять у Востока сильные черты.

- Но проблема заключается в том, что демонтаж Востока оказался вызван ползучим – начиная с 1960-х годов – разрушением самой парадигмы развития! – считает В.Аверьянов. – Ведь термин Тоффлера «сверхиндустриализм» может и должен быть истолкован совершенно иначе, чем у теоретиков постиндустриализма. Ростки сверхиндустриализма в недрах индустриализма достаточно очевидны. Это ядерная энергетика, космос, искусственный интеллект, роботизация, уже начинавшиеся разработки в области биотехнологий…

Негэнтропийный вектор развития СССР и Восточного блока был подпитан философией русского космизма – «неотмирной», предельной по своему потенциалу. Там главным выступало не перспектива физического выхода в космос, а открытие новых возможностей человека.

«Если бы не этот великий посыл, то не было бы и отечественного ракетостроения», – заключает В.Аверьянов.

Сегодня же космос используется в крайне заниженных целях. Сугубо утилитарно. В виде спутниковых систем связи, каковые на 90% заняты тиражированием убогой массовой культуры. В виде лабораторий, обслуживающих парфюмерные компании, и т.д. и т. п.

Поворот к утилитарному убожеству начался в 1960-е, и сюда вписались и уничтожение негэнтропийного вектора развития во всем мире, и идеологический подрыв Советского Союза. Этот поворот нес в себе скрытый антитехнократизм. Развитие технологий свелось к набору нескольких узких русел – Интернет, телеком и т.д. Все это действительно привело к формированию нового типа человека: но не того «постматериалиста», о котором говорили теоретики и глашатаи, не нового актора креаномики, а существа бесплодного в плане созидания нового, уходящего в виртуальную реальность. Существа усыпляемого или самоусыпляющегося, с погашенными творческими способностями.

Русских космистов (даже самых материалистичных и прагматичных из них) объединяла идея достижения бессмертия. Постиндустриалистов, судя по всему, объединяет скрытая тема расчеловечивания, дегуманизации. Потому что предлагаемый ими «новый человек» не бессмертен. Он, если можно так выразиться, «антибессмертен», поскольку по самой его конституции ему заперт выход в более высокие измерения чем «человеческое, слишком человеческое» состояние..

- Постиндустриалисты говорили об инвестициях в человека и создании гомо сапиенс очень высокого потенциала, а на деле мы видели совсем иное, – говорит Виталий Аверьянов. – Мы видели культивирование мягкотелого обывателя, а отнюдь не дерзкого творца. Творец и так составлял меньшинство во второй половине ХХ столетия, а в условиях мародерско-эйфорической глобализации творцов стало еще меньше. Люди стали больше – играть и спекулировать, в том числе и на бирже. Считаю, что у большинства идеологов постиндустриализма просматривается довольно-таки агрессивная апология новой модели человека как человека «общества аномии».

Аномия (в понимании этого термина в духе Мертона) есть разложение системы моральных ценностей, вакуум идеалов. Постиндустриалисты воинственно отстаивают именно такую модель. Человек с вакуумом идеалов внутри выдается за некую вершину, оптимум развития цивилизации! Циничный обыватель подается как венец творения.

Несколько лет назад проводя исследования по формированию аномии, мы пришли к выводу, что человек при этом не отбрасывает прочь прежние идеалы и ценности. Он просто начинает их по-другому использовать. Если в традиционном или классическом индустриальном обществе ценности и идеалы служили векторному подъему человека («Чем выше ценность, которой служит личность, тем выше ее собственная ценность, тем полнее раскрытие личности» по формуле Игоря Ильинского), то здесь происходит обратное. Идеалы и ценности используются как демагогические формы для оправдания эгоистической стратегии и самоутверждения данного индивида. Ценности используются в паразитических целях. В этом – суть общества аномии…

В.Аверьянов выделяет пять черт общества аномии.

Во-первых, это гипертрофия СМИ и новых институтов престижа, таких, как мода и реклама.

Во-вторых, это опредмечивание практически всех ценностей. Даже собственное «Я» превращается в некоторого рода вещь. И это противоположно тому, о чем говорят теоретики постиндустриализма с их идей «постматериальной мотивации». Приходит не «постматериальный человек» – идет овеществление самого человека, превращаемого в «вешалку» для аксессуаров, статусов, ролей и достигнутых жизненных целей. Сам успех превращается в нечто вроде упаковки или одежды.

В-третьих, человек не отвлекается от потребления, а все больше и больше его фетишизирует. Становится сверхпотребителем. Ускорение потребительской гонки в 90-е годы и в начале нового века вряд ли кто-то будет отрицать.

В-четвертых, наблюдается выделение некоего «избранного меньшинства», отделенного от остального общества потребления. Оно уже потребило все, что можно, и у него возникли более тонкие потребности, более утонченные жизненные цели и мотивы. Но этот выход за рамки массовой культуры и чувство превосходства над обычными людьми также говорят о том, что и означенное меньшинство, хотя и тешит себя иллюзиями о собственной эксклюзивности, живет в соответствии с той же суррогатной моделью. И неважно, что он ориентирован не на СМИ, не на широкую масскультуру, а на свой элитарный клуб. Просто сформировался свой набор «элитных суррогатов», которые по культурному типу и происхождению не отличаются от массовых фетишей. Образуются элитарные субкультуры. Но и массовая поп-культура также формируется по образцу субкультур.

В-пятых, общество аномии становится не просто субъектом глобализации, но также и основным ее посланием, ее «вирусом».

– Эти пять черт так называемого «постиндустриального общества» говорят о том, что последнее становится мифом-идеологией для очень тонкой транснациональной прослойки тех, кто живет в крупных городах на Западе, в Японии, в странах Третьего мира. Прослойка эта растет, но является ничем иным, как средой для формирования глобального рынка со стереотипными, сконструированными извне потребностями. Как выразился один из западных аналитиков, это некая кибернация с коммуникаторами в карманах. Нация поверх всех наций. Они общаются, покупают и продают, но при этом смакуют то, что для них культурные различия перестали быть помехой. Они не осознают, что в реальности происходит клонирование одного и того же культурного типа – и в Бомбее, и в Вашингтоне, и в Токио мы фактически получаем одинаковых – практически на одно лицо – индивидов, – говорит Виталий Аверьянов.

По его мнению, постиндустриализм – лишь одна из самых агрессивных и продвинутых форм постмодернистской философии. Хотя таковая философия по сути своей довольно-таки размыта, бесформенна и состоит из целого спектра разных направлений, но здесь мы видим один из самых патетических вариантов миропонимания эпохи посмодерн. С социальной апатией, с уходом людей в виртуальный мир.

Русскому интеллектуальному сообществу стоило бы выработать набор ключевых понятий и концептов (в том числе – и антиконцептов), с тем, чтобы и употреблять их соответствующим образом. То есть, в кавычках или с добавлением приставки «так называемый». «Так называемый постиндустриализм», «так называемая демократия», «так называемая глобализация» – и так далее. Путь сей долог, но такую работу необходимо начинать. А главное – необходимо создать жизнеспособную альтернативу выморочному «постиндустриализму».

ПРОКЛЯТАЯ ПРОБЛЕМА АРХАИЗАЦИИ

- Мир, по ряду объективных причин, становится все менее познаваемым. И я это чувствую на себе, ибо не очень понимаю тему обсуждения, – признался директор Института проблем глобализации, доктор экономических наук Михаил Делягин.

По его мнению, ответов сегодня быть не может. Не только потому, что в точке бифуркации мир изнутри непознаваем (это можно сделать лишь впоследствии), но и потому, что переход более глубок, чем мы думаем. Человечество впервые от изменения окружающего мира перешло к изменению самого себя. Вот главная отличительная черта нынешнего исторического перелома, и оценить последствия этого в полной мере мы пока не в состоянии. Мир становится непознаваемым, ибо количество обратных связей выходит за все мыслимые и немыслимые рамки. Ответ будем не в том, что мы думаем или говорим, а в том, что они (человечество) будут делать. Причем делать совершенно стихийно, неосознанно, во многом случайно.

- Главный вопрос сегодня – проблема архаизации. Отказ от идеалов – это детали, отказ от развития как такового – вот что главное! – убежден М.Делягин. – Мы видим принципиальный отказ не только от технологического развития, но и от социального.

Шутка «Все мы свободны, и у каждого – десять рабов» перестает быть шуткой не только в РФ. Формируется новый феодализм, но если он сформируется, то упадет ниже «старого» феодализма по двум причинам. Во-первых, системы жизнеобеспечения станут непосильно тяжелыми. Мы уже говорили, что в Америке не хватает инвестиций в инфраструктуру и инженеров. Классической можно считать историю с Новым Орлеаном. Двадцать лет специалисты объясняли, что дамбу размоет. Причем последние десять лет они говорили об этом вполне обоснованно. Но социальная значимость знания пала так низко, что это оказалось неважно. Дамбу смыло – и мы увидели, что это действительно было неважно, потому что погибли те, кто сейчас считается быдлом.

Однако разрушение систем жизнеобеспечения оставит крайне мало места нынешнему глобальному управляющему классу (новым кочевникам, нью-феодалам). С другой стороны, идет разрушение системы образования, превращение науки в инструмент поддержания образа жизни самих ученых. Их – как очень ценный для культуры слой – сегодня поддерживают так же, как во Франции, например, до 1980-х годов поддерживали крестьянство. О поиске истины в науке речи нет как минимум лет двадцать, с момента завершения Холодной войны. Нет больше стимула для поиска истины. Система образования вырождается в систему социального контроля. Поэтому не только мы, но и все остальные в мире не смогут иметь достаточно грамотных инженеров, чтобы поддержать унаследованные от Модерна огромные и сложные системы жизнеобеспечения.

Михаил Делягин, полемизируя с Георгием Малинецким, не переоценивает значения расшифровки генома человека. Это не приведет к тому, что каждому будет с рождения предначертано: кем ему быть. Современные исследования показали, что выдающиеся спортсмены, полицейские и уголовные преступники имеют совершенно одинаковый набор генетически передаваемых черт. Это генетически один и тот же тип!

Михаил Геннадьевич обрисовал особенности людей в наступающей эпохе. Итак, с ростом непознаваемости мира и с исчезновением логики, с совершенствованием компьютеров (которое сделает нас равными по доступу к формальной логике) конкуренция будет вестись не «по логике». Вернее, она будет вестись по логике для тех, кто умеет ее использовать. Но в условиях разрушения систем образования таких людей будет все меньше и меньше. Остальные будут использовать нелогические типы сознания: творческий и мистический. Барак Обама – классический тип мистического лидера. И это очень хорошо с точки зрения гуманизации, ибо предыдущим лидером оного типа выступал Гитлер. Мистический лидер ничего никому не объясняет, потому что сам ничего объяснить не может и сам ничего не знает, а верует, что ему удастся.

Но М.Делягин уповает на космонавтику. Космос – то, что требует развития. Можно вспомнить замечательного португальца, принца Генриха Мореплавателя, начавшего в XV веке эпоху Великих географических открытий. Его Сагрешский замок стал средоточием ученых того времени, а буквально все ресурсы небольшой страны Генрих тогда бросил на постройку каравелл (аналогов космических кораблей сегодня) и на дальние экспедиции – поиск пути в Индию в обход Африки. Генрих Мореплаватель говорил: «Плавать по морю необходимо. Жить – не так уж необходимо». И именно космонавтика сегодня могла бы спасти мир от архаизации, от впадения в кошмар нового феодализма.

- Дальнейшая архаизация – не просто риск попадания нас в категорию «быдла» и на уровне страны, и на уровне индивидов, не просто риск нашей физической гибели. Дело еще и в том, что и замечательные «новые кочевники» тоже не удержатся на положении феодалов. А крестьяне, феодалы которых умерли, часто тоже умирают. Причем очень быстро, – считает Михаил Делягин.

Остановка научно-технического прогресса в наши дни также понятна. Она – в образовании глобальных монополий и их загнивании. Снести эти монополии можно только тем же научно-техническим прогрессом. Причем по двум направлениям. Первый – переход от механического воздействия на материалы к волновому (поля и частоты, грубо говоря), что резко снижает издержки и повышает доступность таких технологий. Второе – изменение человека, но без разрушения его сущности. Технологии новой волны будут упрощаться и удешевляться. Они будут доступны и снизят потребность в международной торговле. В связи с последним мир «окукливается» в регионах. Каждый регион ищет свои ответы на вызовы времени – в соответствии со своей культурой. В силу такой вариативности повышается жизнеспособность человечества. Кто-то – да выкрутится.

«ПОСТ-» – ЭТО ПРЕХОДЯЩЕ

По мнению философа, а нынче – и заместителя губернатора Вологодской области Олега Матвейчева, постиндустриализм – явление преходящее. И за ним последует как минимум новый индустриализм.

Сама приставка «пост-», по словам О.Матвейчева, показывает, насколько постиндустриализм зависит от индустриализма. Дэниэл Белл имел корни в философии модерна. Мы имеем дело со связкой «модернизм-постомодернизм», а постиндустриализм есть то же самое, опрокинутое на экономику. Сначала нужно осознать, что такое Модерн и Новое время. Там обнаруживаются совершенно четкие закономерности. Почему Новое стало в свое время огромной ценностью? Да потому, что высшей ценностью объявили субъекта. Он стал causa sui, причиной самого себя.

- Меня ничто не может определять извне! Я протестую против всех вещей, которые меня определяют. Неважно, в какой семье и в какое время я родился. Неважно, каких я полу, языка и расы. Главное – свободный выбор быть таким, какой я есть. Я стал таким сам, а не по рождению и не по воспитанию. И, соответственно, такой субъект борется с некоей позитивностью. С какой-то вещью, которая является для него довлеющей. И здесь возникает ситуация прыжка. Вот я отталкиваюсь от чего-то – и прыгаю в сферу свободы, утверждая свою субъективность.

Но нельзя перепрыгнуть пропасть в два приема. Гегель говорил, что великая личность в истории может сделать всего один шаг. Мне это всегда казалось странным. Ведь личность куда-то движется. Ничего подобного! Великая личность сначала прыгает – а потом отпрыгивает из пустоты. И падает. Поэтому всегда происходит чередование циклов: модернизм-постмодернизм, структурализм-постструктурализм и так далее. Дух движется именно так.

Поэтому постиндустриализм – вовсе не миф, который нам пытались навязать всякие злые дядьки, а одна из фаз того самого падения. Мы ее переживаем и можем перейти на новую фазу модернизма, если того захотим, – считает Олег Матвейчев.

В своей книге «Повелительное наклонение истории» он предложил несколько мер новой модернизации. Среди них – отмена налоговой системы, банковской системы, наследственного права, отмена интеллектуальной собственности («копилефт» вместо «копирайта»), разоружение и т.д. О.Матвейчев не считает этот список непогрешимым и окончательным, но уверен, что подобные меры могут дать мощный импульс мировому развитию.

КАК ПРОСКОЛЬЗНУТЬ В НОВЫЙ МИР?

По мнению же советника Русско-германского философского общества, кандидата экономических наук Леонида Пайдиева, главная проблема сейчас – в том, как попасть в новый мир, открывающийся за упадком постиндустриализма.

Если у общества и у личности есть некие Высшие цели, ради коих они живут и работают, то лишних людей не появится. Всем найдется дело. Будет, грубо говоря, один педагог на трех детей, а не на класс из тридцати. Потребуется множество исследователей и целые рати обслуживающего персонала. Освоение космоса, а еще лучше – океанов, потребует огромного числа работников.

Если же цель общества – в удовлетворении запросов узкого круга «патрициев», то с каждым циклом научно-технического прогресса и ростом производительности труда число «лишних людей» нарастает. Их просто нечем занять.

- Максимум, что здесь может возникнуть – что-то вроде социума древнего Рима. Горстка патрициев, военные – и толпа, которую из каких-то соображений кормят и развлекают.

Я бы обратил внимание на один аспект. Как возникло нынешнее общество, которое сменило развитой индустриальный капитализм? Получилось так: для организации производства стали необходимыми все большие и большие суммы денег. При этом зачастую вложения сопрягаются с огромным риском. Стало быть, потребовался инвестиционный банкинг: системы мобилизации огромных средств и их страхования. Стала возрастать роль финансиста и инвестиционного банкира. Этим могли заниматься только транснациональные корпорации, – говорит Леонид Евгеньевич.

Оказалось, что в такой системе нужно ежеквартально «рисовать» красивые отчеты – не говоря уж о годовых. Если управляющий не «рисует» высокой прибыли на вложенные активы хотя бы в течение двух кварталов, его меняют. Поэтому твоя задача: продержаться лет пять, давать красивую отчетность, уйти на пенсию – а последствия пускай расхлебывают другие. Эта проблема была сознана еще в начале 1970-х, когда Запад раздавал деньги под высокие проценты всякого рода диким режимам типа Маркоса на Филиппинах. Как правило, потом эти кредиты «перекредитовывались» и т.д. И это происходило везде.

Все это привело к проеданию национального богатства, торможению научно-технического прогресса (никто далеко заглядывать не может и не хочет), к росту всяческих махинаций и ко всем прочим «прелестям» нынешнего мира. К нынешнему глобальному кризису.

Л.Пайдиев рисует образ вождя-руководителя, который не нужен финансовому капитализму. Итак, это – идеал счастья для всякого нормального мужчины. Он (глава племени, корпорации, страны), ведомый великой Целью, пользующийся любовью и уважением ведомых. Он с гордостью говорит: «Вот мои мужчины-воины, вот женщины и дети, вот великая страна, которой я предводительствую». Для такого вождя важна сама власть, его страна и та великая Цель, к которой он ведет людей. Они для него тысячекратно дороже счетов в банке или виллы на Лазурном берегу.

Финансовому капиталу такие лидеры опасны. Ему необходимы люди, которым можно заплатить много – и они предадут свое племя. Классика жанра – «Дженерал моторз», где менеджеры выжали компанию досуха и проели пенсионные накопления работников.

– В этом и есть суть так нызываемой «революции менеджеров», когда им стали платить колоссальные зарплаты, – считает Л.Пайдиев. – Когда жалованья управляющих стали в тысячи раз больше, чем у рядовых наемных работников. Это элементарно: огромные зарплаты – признак не отличной работы, а того, что их получатель имеет гнилую моральную составляющую. Что он предает кого-то и что-то. Или же обманывает собственное государство, или для кого-то ворует эти деньги. И чтобы он при этом не доложил хозяину.

И вот мы оказались в мире, в котором живем сегодня. В массе стран проедено национальное богатство. Изношена инфраструктура. Квалифицированные специалисты в такой системе не нужны, поэтому хороших инженеров не стало. Вместо того, чтобы строить роботов, задействовали миллионы рабов в Юго-Восточной Азии и в Китае. И вот система пришла к своему логическому завершению. Надо платить деньги пенсионерам, но фонды пусты. Деньги, которые люди откладывали на старость и на лечение, уже истрачены. Рабочие места ушли в Китай.

В нашей стране наблюдались те же явления, только в более ярко выраженной, драматической форме. Очень небольшой группе людей платят большие деньги за то, чтобы они выжали все досуха из корпорации «Обломки Советского Союза».

Как изменить ситуацию сейчас?

Во главе любого дела, ведомства, в а идеале – всей страны должен стать человек особого типа. Тот, который любит власть. Тот, для которого дика и невыносима сама идея, что за какие-то деньги на каких-то счетах он ВОТ ЭТИМ сейчас пожертвует. Пусть такой человек любит даже кататься по Красной площади в мундире с золотыми позументами и эполетами, приветствуя народ. Пускай – это маленький грех. Главное, чтобы у него не возникало идеи о том, что вилла или деньги за рубежом ценнее того, что народ стоит перед тобой и смотрит на тебя восторженными глазами...

Почему Л.Пайдиев считает это столь важным? Потому, что в нынешнем мире ослабевают национальные государства, но крепнут транснациональные корпорации. А что такое рыночная глобальная экономика в исполнении ТНК? Война всех против всех. Государства могут договориться между собой, сетевые структуры и ТНК – недоговороспособны. Поэтому впереди – мир страшных, кровавых войн, зачастую непредсказуемых, ибо реальные отношения власти сильно отличаются от тех, что нарисованы в СМИ или в учебниках политологии. И мы с этим еще столкнемся. Но выиграет в этой войне тот, у кого окажется классическое государство. Классическая армия. Классические офицеры и сержанты. Люди, которые сражаются за идею.

- Сильна армия не оружием, а людьми, которые сражаются и умирают за некую Сверхидею! – убежден эксперт. – С этого и начинается возможность сохранения нашей страны как свехценности. Нашей цивилизации, в рамках коей мы живем. Она существует – и мы существуем. Нас объединяют русский язык и великая культура. Сохранив все это, мы сможем мечтать о чем-то большем в новом мире. Михаил Делягин сказал, что при новых, эффективных и дешевых технологиях возможно сохранение разных анклавов, живущих по своим законам. И это вселяет надежду. Вопрос лишь в том, как выжить эти несколько лет, как отстроить нужные структуры, как выделить соответствующих лидеров, которые будут ориентироваться на иные (по сравнению с нынешними) ценности. Это иной психологический тип человека, и мы должны на это работать.

Если такая задача будет решена, то из подобных анклавов возникнет новый мир, так или иначе – с более высокими амбициями. Если я заставляю людей жить ради неких сверхценностей, то сама моя власть стоит на доверии граждан к тому, что мы живем ради чего-то большего. Тогда возникают новый мир и новое человечество, ставящее более высокие цели. Тут лишних людей не будет – каждому найдется работа. Да, чем более совершенны машины и механизмы, тем меньше людей станет махать лопатами или стоять у конвейеров. Но тем больше людей будет «напрягать мозги».

Проблема – как пройти нынешнюю точку бифуркации и оказаться в новом мире. Вы все это понимаете. Понимаете, что слова о том, что этот новый мир возникнет сам по себе, из нынешних условий финансового капитализма – чистая демагогия. Знать этого мы не можем. Но наше дело – помечтать о том, как выдвинуть ту группу людей, которая сможет выдвинуть сверхидеи (пусть даже самые фантастические), которые будут любить власть ради воплощения этих идей и которые проведут нас в этот новый мир.

Возможно, эти идеи будут не слишком удачными. Но не беда. Для меня поучительным примером служит идея планирования развития металлургии и судостроения в Японии после 1945 года. Идея по ряду причин оказалась ошибочной. Но вокруг нее и остатков старого военного кораблестроения японцы построили общество, создали систему образования, воздвигли системы, которые потом использовались для достижения других целей, давших намного большие результаты. Именно так родилось японское экономическое чудо. Оно было бы невозможно, не имей японцы тех вузов, тех талантливых инженеров, дисциплинированных рабочих и эффективных чиновников, возникших вокруг первой, вроде бы ошибочной, программы. Без всего этого о чуде даже мечтать было бы нельзя.

Перед нами стоит сходная задача. Мировой кризис будет развиваться, причем очень быстро. Времени у нас очень мало. В условиях, когда все будет рушиться, нам нужно работать на эту высокую Сверхцель...

КЛАССОВАЯ РАЗГАДКА «ПОСТИНДУСТРИАЛЬНОЙ ТАЙНЫ»

- Постиндустриализм, безусловно – миф, и очень интересно посмотреть, какое место он занимает в мифологической системе. А также постичь ту реальность, что скрывается за этим мифом, – считает историк и кризисолог, профессор Андрей Фурсов.

- На мой взгляд, постиндустриализм – одна из голов мифологического Горыныча. Другие «головы» – это «конец истории» и «столкновение цивилизаций». Хронологически они возникали так: сначала – постиндустриальная схема, затем – «столкновение цивилизаций», а затем – «конец истории». А уходят они в обратном порядке, – смеется профессор.

Действительно, от «конца истории» отказался даже его автор, Фрэнсис Фукуяма, теория столкновения цивилизаций уже трещит по всем швам, а у постиндустриализма начались большие проблемы. У него оказалась, по мнению А.Фурсова, слишком ненадежная база. Ибо миф о «постиндустриальном обществе» вырос из мифа об индустриальном социуме. На самом же деле никакого индустриального общества никогда не существовало. Было капиталистическое общество – и было общество системного антикапитализма (СССР). Термин «индустриализм» скрывает эти вещи.

- Кроме того, сама индустриализация (промышленная революция) в Англии была обусловлена целым рядом социальных причин. Харальд Паркин, лучший специалист по социальной истории Англии, определил их так: британская промышленная революция есть прямое следствие английской структуры землевладения. То есть, сначала – землевладение и социальные структуры, а из них вырастает определенный тип промышленных отношений, – говорит эксперт.

Таким образом, постиндустриализм есть миф, взгроможденный на еще один миф – об индустриализме. Хотя сама по себе приставка «пост-» говорит о неудачности термина. Однако, помимо гносеологических слабостей, постиндустриальная схема элементарно не соответствует фактам.

- Дело в том, что за последние 30 лет индустриальная масса в мире стала больше. Намного больше, чем в 1960-е и в 1970-е годы. Это – индустриальная массы Индии, Китая, Латинской Америки. Где промышленности стало меньше – так это в ядре капиталистической системы.

И это не просто экономический выбор: в истории вообще не бывает «просто экономического выбора», в истории действуют классовые и социальные интересы, а все остальное к ним прилагается. Что такое вынос промышленности в Третий мир? По сути дела, это сознательное вытеснение среднего и рабочего классов из социально-политической системы в самом ядре капитализма, на Западе. Вот она, главная задача. Произошло это на рубеже 1960-1970-х годов, когда западная верхушка столкнулась с очень острой проблемой: дальнейшее промышленное развитие по образцу 1930-1950-х годов объективно ведет к увеличению численности рабочего класса и среднего слоя. Следовательно, к росту их политической силы и к угрозе власти капиталистического истеблишмента. Доклад «Кризис демократии» (1975 г.), написанный по заказу Трехсторонней комиссии Хантингтоном, Крозье и Ватануки, очень четко это отметил.

Этот доклад можно назвать капиталистическим «приказом № 227»: ни шагу назад! Дальнейшая индустриализация ядра приведет к тому, что старой элите придется уходить, сдавать позиции лево-либеральным и центристским силам. Здесь оказалась развилка: либо дальнейшее развитие промышленности приведет к указанным социально-политическим последствиям, либо нужно уходить в сферу информационных технологий, которые не требуют многочисленного рабочего класса, которые позволят сбросить промышленность в Третий мир. Последнее, таким образом, позволило сбросить социальное напряжение на Западе и придавить там профсоюзы, как это сделали сначала Тэтчер, а потом и Рейган. (Подавление забастовок шахтеров в Англии и авиадиспетчеров в США – 1981 г. – было началом капиталистического контрнаступления. Прим. М.К.)

Кроме того, переход в сферу компьютерных технологий вел к появлению новых форм манипуляции обществом и к формированию «нового человека» – хомо виртуалис. Этот выбор был сделан!

По сути дела, все это стало формой наступления на институты буржуазного общества...

А.Фурсов определяет основные стратегии постиндустриального общества и их главные цели.

Прежде всего – сохранение привилегий верхушки капиталистического класса.

Второе – создание условий для перераспределения глобального продукта. Объектом нещадной эксплуатации стали не только пролы (выражаясь языком Оруэлла), но и средние слои.

Третье. В сфере когнитивных технологий «постиндустриальный поворот» имел два лица. Первое – детеоретизация знания. Тридцать лет проработав в академическом Институте научной информации по общественным наукам (ИНИОН), Андрей Ильич очень хорошо видит, что с 80-х годов, десятилетие за десятилетием, число теоретических дискуссий по проблемам общественных наук на Западе уменьшается. То есть, их наука слепнет.

- И понятно, почему. Были вытащены интеллектуальные уродцы вроде Поппера и фон Хайека с их принципиальной установкой на детеоретизацию. Теория – это оружие слабых против сильных. (Вспоминается знаменитое сталинское – «Без теории нам смерть». Прим. М.К.) Любой теоретический анализ любой системы – угроза самой системе. Вот почему детеоретизация знания – один из ликов постиндустриализма. Опять – классовый интерес, – считает А.Фурсов.

Второй аспект когнитивных технологий постиндустриализма – это сознательное разрушение образования. Тенденция бурно стартует в 1980-е, и мы видим ее в самых разных формах: от Болонской системы до ЕГЭ у нас. Это, считает профессор, тоже решение чисто классовой проблемы.

– Если я махом рушу всеобщее образование, то у детей моей социальной страты не будет массового конкурента, – говорит А.Фурсов. – Я снимаю проблему конкуренции в принципе. В этом отношении то, что говорил Михаил Делягин об архаизации, разрушение образования как раз и выступает как один из путей к архаизации. Когда знания и образование оказываются уделом крайне небольшой группы, а остальных сбрасывают на очень низкий интеллектуальный уровень: считать, писать и т.д.

Причем это одичание идет в очень разных формах. Вот я только что приехал – принимал экзамен в Московском университете. Девушка-первокурсница сказала замечательную фразу: «Номинально суеверное государство». Говорю ей: «Суеверных государств не бывает!». На что она мне отвечает: «Нет, так написано!». Показывает разработку. А там – такая опечатка. Но дело в том, что первокурсница-москвичка опечатку восприняла как истину. Выяснилось, что она просто не знает слова «суверенный». Другая студентка на просьбу назвать самые крупные университеты России первой половины XIX века ответила: ГИТИС.

Вот это и есть социальное одичание. Это очень четкий тренд в образовании. Нынешние процессы классогенеза с наибольшей отчетливостью идут именно в этой сфере...

БОГ СНОВА БРОСАЕТ КОСТИ

– Что же касается путей в будущее, то здесь я согласен с Гераклитом, провозгласившим: «Борьба – отец всего», – продолжает профессор. – Не думаю, что послекапиталистический мир будет таким единым. Посмотрите, как обстояло дело в таком значительно более гомогенном послефеодальном мире. В Европе (а феодализма, кроме как в ней, нигде не было) оказалось принципиально три выхода, и каждый из этих выходов зависел от того, каков был итог борьбы между сеньором и крестьянином.

Во Франции государство и крестьянин сломали хребет сеньорам. Последние поехали в Париж и превратились в «двор». Возник французский абсолютизм: высокоинституционализированное государство, где господствующий класс отделен от государства. Естественно, средством борьбы низов в XIX веке против такой системы стали анархизм и синдикализм.

В германских землях сеньоры сломали хребет и крестьянам, и государству, в чем им помогла Тридцатилетняя война 1618-1648 гг. Там возникло высокоинституционализированое государство, где господствующий класс оказался тесно связан с государством. Поэтому стратегией борьбы масс против такой системы стала социал-демократия. То есть, мы сметаем господствующий класс и захватываем государство.

Англия, где во время войны Алой и Белой роз аристократия успешно истребила себя наполовину, для пополнения рядов знати разрешила богатым крестьянам покупать себе феодальные титулы. Там возник совершенно уникальный слой джентри. Их не было нигде в Европе, кроме Англии. В ней возникла открытая землевладельческая аристократия.

В результате здесь на выходе из феодализма возникло слабоинституционализированное государство с господствующим классом, отделенным от общества. Поэтому главной стратегией борьбы низов в промышленную эпоху здесь стал трейд-юнионизм, профсоюзное движение, лейборизм. Во Франции партии создают профсоюзы, а у англичан – наоборот.

Итак, в XVI-XVII веках бог бросил кости. Получилось три варианта исхода борьбы двух главных агентов Средневековья – сеньора и крестьянина. А эхо той борьбы ощущается на триста-четыреста лет вперед. Думаю, что то же самое будет и в условиях нынешнего кризиса капиталистической системы. Выходов из капитализма окажется, безусловно, несколько. И конкретные формы выхода будут зависеть от того, как сложится борьба между основными протагонистами.

Серьезнейшим отличием борьбы на выходе из капитализма (по сравнению с борьбой на выходе из феодализма) будет роль такого фактора, как Знание. То есть, науки и образования. Грубо говоря, в этом веке выиграет тот, кто первым создаст новое знание о мире, человеке и обществе. И тот, кто создаст субъекта стратегического назначения, способного это знание пронести через весь XXI век. Тот, кто по сути сможет создать нео-орденскую структуру.

Вот он и выиграет наступившее столетие!

РОССИЯ КАК ПОЛИГОН СОЦИОГУМАНИТАРНОГО БУДУЩЕГО – VII ТЕХНОУКЛАДА

Главный научный сотрудник Института философии РАН Владимир Лепский считает, что постиндустриализм – это прогнозная модель, результаты которой могут использоваться разными субъектами в своих интересах. В том числе в разных манипуляциях для достижения своих целей.

Из того же ряда – глобальное моделирование Римского клуба, модели «ядерной зимы» 1980-х, истончения озонового слоя чуть позже и глобального потепления сегодня.

- Это не проектный подход, – считает Владимир Евгеньевич, – а модельный подход прогнозного типа. Поэтому не надо преувеличивать его злонамеренной сконструированности.

Но есть еще один аспект, считает эксперт, крайне важный для построения будущего нашей страны и планеты в целом. Дело в том, что на основе прогнозной модели «постиндустриализма» в сознании преобладает тупиковая, но модная модель развития, делящая технологии на уклады. Сегодня главным объявляется Шестой уклад.

- Это грозит тупиком потому, что полностью ложится в существующее общество потребления. Хочу напомнить позицию Тоффлера, выступавшего несколько лет назад в Москве. Он не зря ввел термин «сверхиндустриализм». Он тогда заявил, что способность США к развитию на самом деле меньше, чем у Востока. Он объяснил это тем, что вывод промышленности из страны неминуемо ведет к выводу из нее передовых науки и образования. Именно это мы и наблюдаем сегодня, – доказывает В.Лепский.

И если мы хотим сделать что-то путное, начав процесс истинного развития страны и мира, необходимо, по мнению эксперта, остановить модель Шестого уклада – и далее управлять ею с позиций социогуманитарного Седьмого уклада.

- Если и наша страна, и планета хотят выжить, необходимо смотреть на все с социогуманитарной точки зрения. Что, собственно, и прозвучало сегодня во многих выступлениях, – говорит В.Лепский. – Рождать VII уклад, видимо, придется нашей стране, которая уже не раз выдвигала глобальные модели мировоззренческого плана. Тот же космизм, скажем, идеи Федорова и Толстого. Необходимо заняться переосмыслением форм жизнедеятельности на планете.

Нам необходимо сформировать субъектность развития. Без этого ничего хорошего не будет. Человечество пока бессубъектно в своем развитии. Те формы и доминанты экономических механизмов, что имеются сегодня, тупиковы. Процветает индивидуальный эгоизм, и надо поставить проблему перехода хотя бы к планетарному эгоизму. Так, чтобы осмысливать свою деятельность с точки зрения интересов всей планеты.

Что здесь может сделать Россию глобальным лидером? Согласен с Максимом Калашниковым: нужно выращивать новые образцы жизнедеятельности на планете. Вот в чем может быть наша миссия, наши новые идеи и ценности. Да – сделать российский космос, но прежде всего не в космосе, а на Земле. То есть, запустить механизмы альтернативной глобализации. Не разрушение самобытности и социального разнообразия, а создание особой среды, некоего «социогуманитарного коллайдера», который мог бы стать сетевым и средовым полигоном для малых организаций. Малых квазиавтономных образований. Именно здесь можно искать новые социальные механизмы, смыслы жизни, а экономику подтягивать как вторичные формы, обслуживающие новые формы жизнедеятельности – а не ставить во главу угла общество потребления.

Нет у нас других путей для того, чтобы поставить духовное выше материального. В рамках существующей системы мы ничего не сделаем. Нам нужно создавать новые «полигоны», которые затем могут стать образцами. В них потянутся люди. И фактически возникнет вторая планета Земля. Второе мировое сообщество, плавно вырастающее в новые идеальные формы. Если мы за это возьмемся – то станем планетарными лидерами и устроим у себя нормальную жизнь…

Автор этих строк слушал Владимира Лепского с огромным удовольствием. По сути дела, концепция создания в РФ сети усадебных футурополисов-сгустков инноваций (предложенная в письме президенту РФ в сентябре 2009 г.) с последующей экспансией этой новой культуры за пределы страны есть не что иное, как именно такая социогуманитарная инициатива. Именно это – а не сколковская пародия, пребывающая в рамках все той же эгоистическо-потребительской модели – и есть создание полигонов Будущего в России. Равно как и предложение и автора сих строк, и футуролога Сергея Переслегина – дополнить названные в Кремле приоритеты развития высокими гуманитарными технологиями. (Для меня лично социогуманитарные прорывы есть неотъемлемая часть Шестого уклада. Ибо, образно говоря, невозможно создать чудо-самолет, не создав перед этим и необыкновенного пилота для него!)

К сожалению, наш голос – как и мнение В.Лепского – остаются буквально гласом вопиющего в пустыне. Во всяком случае, в восприятии истеблишмента РФ. Он нас искренне не понимает.

Однако в этом – реальный выход из того тупика, в который зашла прежде всего сама Российская Федерация.

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ФУНДАМЕНТАЛИСТА

Как считает директор по развитию Института динамического консерватизма Егор Холмогоров, мы пытаемся «ухватить» и спрогнозировать процессы, складывающиеся из такого огромного числа исторических факторов (текущих, случайных и многотысячелетних), что в высшей степени сомнительно, чтобы хоть какие-то наши модели будут иметь отношение к тому обществу, что сформируется в будущем. Он призвал к здоровому скептицизму по отношению к собственным интеллектуальным конструкциям. Но которые, тем не менее, строить необходимо.

- Проектирующая человеческая деятельность именно за счет того, что она по большей части ошибочна, приводит к эпохальным открытиям, – считает Егор Станиславич, приводя в пример известный анекдот про Колумба. Плыл в Индию – а открыл совершенно новую часть света, благодаря которой произошел исторический прорыв всего человечества. По сути дела, это открытие дало толчок новой тогда капиталистической эре, пресловутому Новому времени.

- То есть, планировать «плавания в Индию» сегодня тоже в высшей степени полезно, – говорит эксперт. – И если мы попадем в результате в Новый свет, а не на тот свет, то нам очень повезет…

А основания для везения, по Холмогорову, у нас все-таки есть. Если глядеть в историю, то невозможно не увидеть: историческое пространство России – привилегированное пространство. Посетив музей в Костенках (экспозиция древнейших жилищ из мамонтовых костей), Егор убедился, что Россия – все же родина слонов. Мы далеко не то захолустье, каковым считает нас люди европоцентричного образа мысли. Поэтому предпринимать исторические усилия необходимо. Вопрос же – в субъекте этих усилий, к коему мы так или иначе себя относим.

- То есть, это люди более или менее русской нации, более или менее (плюс-минус) русской культуры, русско-российской-советской цивилизации. И здесь полезнее планировать не столько долгосрочные исторические тренды, сколько решать те задачи, которые перед нами сегодня встают. Об одной из них говорил Андрей Ильич Фурсов: не дать себя захватить общезападному тренду. То есть рвались-рвались на Запад, прибежали туда в самый неподходящий момент – к тренду уничтожения образования и связанных с ним когнитивных структур.

Сегодня все это идет пугающими темпами. Я тут нашел тесты по ЕГЭ. Экзамен по истории я все-таки сдал на пятерку. А вот обществоведение вытянул лишь на четверку по одной причине: дерзнул утверждать, что истина не может быть относительной. Как видите, современный школьник в РФ воспитывается в глубоком убеждении, что всякая истина абсолютно относительна. У кого больше бабла – у того и истина, грубо говоря…

Е.Холмогоров считает, что моделирование трендов, помимо положительной стороны (проектная деятельность) имеет и очень негативную – рефлексивного самоподавления. Что на языке христианской аскетики называется мечтательностью. Опасно мечтательство в дурном смысле этого слова. То есть, не зажигание миллионов сердец образом будущего, а маниловщина, проигрывание вариантов и трендов в богатой фантазии. Делая это, «маниловы» их фактически потребляют. Промечтают – и закроют тем самым открывающуюся возможность. Е.Холмогоров считает, что подчас мы «на автомате» пытаемся соответствовать этому будущему. Образ его становится ограничением нашей гибкости в настоящем. Мол, если у нас через сто лет будет коммунизм – зачем нам сейчас решать те или иные проблемы? Они, дескать, сами собой при нем решатся.

- Мне кажется, проблема подавленности образом будущего объективно велика! – убежден эксперт.

Е.Холмогоров призвал подумать: а возможно ли постинформационное общество? Социум, где большинству членов нечего сообщить друг другу из объективной информации? Прогресс коммуникаторов неоспорим. Развивается перенос книг и прочей информации на электронные носители, где все можно бесконечно «сжимать». И когда этот процесс дойдет до логичного завершения, возникнет вопрос: а как людям общаться дальше? Это случится тогда, когда совокупность бесконечно доступного превзойдет то, что человек может освоить.

Можно ли решить эту проблему благодаря киборгизации (генно-инженеризации) человека, когда он вроде бы сможет повысить емкость своей памяти и скорость восприятия информации? По мнению Е.Холмогорова, такой постчеловек просто сломается, он не будет жизнеспособным. Не впишется в существующую экосистему. Это аналогично тому, как провалились попытки построить общество счастья. Е.Холомогоров считает, что низшее не может создать высшее. «Еще ни одна амеба не сконструировала гидру», – считает эксперт, особо оговаривая свои фундаменталистские позиции.

Сам же индустриальный порог возникает из онтологической ограниченности человеческой природы. «Через нее уже не перепрыгнешь», – убежден Егор Станиславич. Это как в спорте: стометровку уже невозможно пробежать принципиально (на секунды) быстрее, ибо достигнут биомеханический предел. Здесь же мы имеем ограничение по иным параметрам, в том числе и по интеллектуальному.

- Вопрос в том, как человек распоряжается своими ограниченными возможностями. Сейчас, бесспорно – не лучшим образом, – говорит Е.Холмогоров. Напомнив то, как крупные корпорации заблокировали переход на гораздо более удобную для человека клавиатуру, чем нынешняя клавиатура типа «QWERTY», он считает: еще многое можно оптимизировать. А вот степень прорывности – достаточно ограничена.

ДЕГУМАНИЗАТОРЫ И «ДЕКРЕАТИЗАТОРЫ»

Доклад эксперта ИДК по «живым организациям» Маринэ Восканян поставил проблемы дегуманизации и уничтожения способностей к творчеству в мире победившего постиндустриализма.

М.Восканян напомнила, как идеологи постиндустриализма воспевали последний – мол, грядет «общество знаний», что морально и материально успешными окажутся креативные knowledge workers, что осуществится сценарий творческого свободного труда и т.п. На деле получилось совсем иное. Хотя так называемые развитые страны по формальному критерию (доле услуг в ВВП) перешли в постиндустриализм, качественного скачка в царство высокропроизводительного творческого труда не произошло. Огромная доля населения «постиндустриальных» стран, занятая в сервисных отраслях, в информационной и управленческой деятельности так и не стала «креативными работниками», стремящимися к какой-то высокой цели.

– Более того, пошел обратный процесс, – констатирует эксперт. – Предполагалось, что успешные творческие профессионалы составят средний класс. Но на деле в развитых странах началось исчезновение именно среднего класса, который должен был жить хорошо и профессионально развиваться. С 90-х годов долги американских домохозяйств кратно превысили доходы. То есть, средний класс очутился в долговой кабале. Материального благосостояния эти люди точно не получили. Когда мы готовили статью по проблеме среднего класса, то наткнулись на статью с опросом американцев в 2008 году. Тогда половина опрошенных «среднеклассников» заявила, что никакого прогресса в заработке у них нет. Треть считает, что стала жить хуже, чем пятью годами ранее.

Но связано это не только с падением доходов. Нет, люди чувствуют и беспреспективность того, чем им приходится заниматься. Джордж Ритцер предложил термин «макдональдизация». Она происходит в большинстве сред: в сервисе, производстве, управлении, образовании. Вместо превращения труда в творческий, вместо инициативы к саморазвитию (о чем говорили глашатаи постиндустриализма тридцать лет назад), наблюдается совершенно обратное. Нужна просто эффективность. А она достигается методом примитивизации того, что происходит в бизнесе и на производстве. Все, как в индустрии фаст-фуда, сводится к экономической эффективности, к количественной оценке всего, что происходит. Корпорации любят полную предсказуемость будущего, развивают технологии контроля. В такой системе почти нет места творчеству и «живой системе», способной вариативно идти по разным направлениям.

Получается регресс. На работе в постиндустриальных реалиях люди попадают чуть ли не в новый тэйлоризм (модная теория 1920-х, превращавшая работника в живой автомат, в исполнителя приказов начальника, в придаток к машине). Если взять офисных работников, то они, конечно, трудятся не в ужасных условиях завода начала ХХ века. Но здесь – тот же жесткий контроль, тот же дегуманизированный подход «человек как функция». Белл и Тоффлер тридцать лет назад вещали о том, что от этого уйдут навсегда, но в итоге к тому же и вернулись, хотя и на новом витке и в несколько другом виде.

А в это время нам продолжают говорить, будто труд стал творческим, что предприятия организованы по-иному, что сетевые принципы победили иерархические. Что вертикальные связи сменились на горизонтальные.

- Даже если это и так, то такие принципы составляют лишь верхушки пирамид наиболее успешных отраслей, – считает М.Восканян. – Остальные работают иначе. Получается, что мечты о техноструктуре профессионалов так и остались мечтами. Про деградацию образования уже много сегодня говорили. Материально творческие люди не стали богатым, успешным классом. Потребительское общество навязывает им такую модель, что они попали в тяжелые долги и постоянно испытывают фрустрацию – как бы не выпасть из обоймы «успешности»?

Этим людям остается одна отдушина: виртуальный мир. При почти полной «интернетизации» населения развитых стран люди в них львиную долю времени просто убивают в Сети. Играют. Сидят в социальных сетях и чатах. Тратят силы, время, интеллект на то, чтобы достичь высокого уровня в играх. При том еще два года назад число так называемый геймеров достигало трехсот миллионов. Сейчас – наверняка больше…

Таким образом, реальность постиндустриализма оказалась губительной для творчества, достаточно «расчеловечивающей», при этом загоняющей людей в процесс убивания времени в виртуальности. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какой деградацией человека все это обернется, какой архаизацией.

- Уход в виртуальность, считаю, свидетельствует о том, что в реальной жизни люди не находят ни образа будущего, к которому нужно стремиться, ни условий для самореализации, ни материального удовлетворения, – говорит эксперт.

Сложился совершенно иной класс постиндустриальных успешных людей в РФ. Объединяет тех, кто способен на социальные инновации здесь только одно: потребление определенного уровня и стратегий. (М.Восканян привела данные опроса ВЦИОМ.) Какого-то идеального образа будущего у них нет: есть только стремление увеличить потребление. Опрос показал, что здесь нет никаких внятных политических пристрастий, равно как идеологических и религиозных. Объединяет, грубо говоря, владение ай-фоном. Общество страшно атомизировалось. Да и в социуме США, как оказалось, уровень потребления стал единственным мерилом положения в обществе.

- Таким образом, реальность, которая наступила даже для того класса, что прочили в новую элиту, принесла ухудшающееся положение. Скорее всего, их ждет не положение каких-то лидеров, а откат к статусу «рабочих лошадок». Человек, сидящий на «кредитной игле», оказался более удобен для управления извне. С работы он не уволится, будет вкалывать до потери пульса и делать то, что ему говорят. Уровень потребления все время надувается, необходимыми считаются все больше и больше вещей. А кредиты теперь приходится брать не на роскошь, а на элементарную жизнь, лечение, образование детей, на дом. Роскошь потребляется не «середняками»: она ушла на верхи. Расслоение наблюдается отчетливое. Богатые богатеют, бедные беднеют, а середина исчезает. Средний класс в глобализированном обществе оказался ненужным.

В итоге постиндустриализм, который изначально изображался как некий технологическо-капиталистический «коммунизм», обернулся дегуманизацией, уничтожением творческих начал и настоящим «новым варварством».

Единственный выход из всего этого – задействовать энергию и новую мотивацию самих же людей, сейчас уходящую в никуда, в развлечения. Во всяком случае, это верно для русских людей…

- Сегодняшние выступления вызвали у меня чисто академический интерес, – делится своими мыслями заместитель главного редактора газеты «Завтра» Александр Нагорный.

Он вспомнил, как постомодернизм изучался в Институте США и Канады, как туда привозили американских интеллектуалов – и как потом все это распространялось по советскому обществу. Сейчас же мы видим итоги этой деятельности. По сути дела, мы теперь изучаем инструмент чужой идеологической борьбы и формирования не нашего «русла развития», навязанного русским извне. Именно благодаря концепции постиндустриализма и иже с ним. Хотя, с другой стороны, это теперь действительно реальность.

А.Нагорный напомнил о попытках администрации США собирать светил мировой науки и футурологии, чтобы спланировать будущие технологические прорывы. Был среди таких светил и англичанин Хокинг, заявивший о том, что время биологической формы существования человека уходит – благодаря успехам трансплантологии и микроэлектроники. Хокинг говорил, что благодаря вживлению микросхем человек потеряет свою физиологическую основу, превратится в совершенно новое существо, а это, мол, и есть постмодернизм. Но А.Нагорный в это не верит.

Мы живем в пору такого кризиса, что речь пошла об упразднении института суверенного нацгосударства. Известный Жак Аттали считает нацгосударства препятствием на пути создания прекрасного нового мира. Но он выдает желаемое за действительное: процессы в мире не контролируются никаким Бильдербергским клубом. Благодаря, как считает А.Нагорный, Китаю. А раз так, раз все неконтролируемо – значит, остается война ради выхода из мирового кризиса. То есть, китайцы либо должны сдать свою страну, как их советские коллеги в 1991-м и как продолжает это делать российская элита. Либо это горячая война.

В РФ же идет полный постмодернизм: образование уничтожается, люди (некогда классные советские специалисты) люмпенизируются, а сюжетные линии телевидения становятся настолько дебильными и алогичными, что превращают в идиотов большинство граждан федерации.

Получается, что перед ожесточенной глобальной схваткой наше руководство «пендюрит нам какие-то псевдозападные формы бытия, которые сводят с ума собственное население». А.Нагорный отмечает, что выпускники современных вузов РФ подчас не знают значения элементарных слов, обычных для лексикона советского образованного человека. И хотя еще сохраняются очаги знания, их давит государственный аппарат и государственная политика. А без последней, без национального проектирования, ничего не будет.

- А поскольку у нас верхушка – это ИНСОР, Вова и Дима, то это – умирание. На фоне того, что китайские товарищи демонстрируют потрясающий рывок вперед. Американцы это видят. Они все-таки не разложат китайский истеблишмент, как разложили верхи СССР. Китайцы не поддаются такому разложению. Число инженеров в КНР растет по экспоненте. Значит, Китай составляет ту этническую массу, которую нужно уничтожить. Поэтому война между США и КНР мне представляется неизбежной. Вот когда она разразится – вопрос. Но она уже ведется по периметру китайских границ.

Что делает в это время мыслительно-политический аппарат во главе с Сурковым? Реформу армии, которая после этого становится небоеспособной. Они продолжают верить в то, что можно запугать врагов ядерным потенциалом РФ. Но никого они уже не запугают. Готовится деструкция РФ на семь-восемь новых «государств»-квазиреспублик, которые затем попросятся под американский «ядерный зонтик».

Вот о чем нужно сегодня говорить… – считает Александр Нагорный.

КАТАСТРОФИЧЕСКАЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА МИРА НЕИЗБЕЖНА – КАК И ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ ЗАБЫТОГО ЗНАНИЯ

В ходе дискуссии был подведен некий промежуточный итог. По мнению автора этих строк, мировые капиталистические элиты набрали колоссальную инерцию, следуя гибельным курсом неолиберального постиндустриализма. Они, до сих пор пытаясь выйти из кризиса в рамках, по большому счету, все тех же «пост-», уже оказались страшно далеки от народов своих стран. Поэтому катастрофическая перезагрузка мира неизбежна. И к этому необходимо готовиться. Особенно Российской Федерации, каковая может не пережить следующих «цунами» глобального смутокризиса.

По моему мнению, для русских выход из смертельной западни возможен только в рамках некоего «неосоветского» проекта, хорошо соответствующего нашей исторической памяти. Именно в его рамках лучше всего применять технологии следующей эры, в плановом порядке устраивая миллионы высвобождающихся работников, организуя для них новые сферы деятельности. В рамках того же проекта есть и ответ: зачем лететь на Марс?

Но этот же проект должно соединить со здоровым национализмом. Национализмом не в смысле того, что русские приедут на танках и всех покорят, не в смысле построения примитивного «этнически чистого» государства, а в смысле того, что наш народ в числе первых создаст реалии новой эпохи. Первым решит на своей земле те проблемы, перед которыми оказались бессильными иные цивилизации. И тем самым – укажет путь в грядущее иным народам. Здесь русские превратятся в мировой авторитет. (И здесь наши позиции полностью совпадают с выкладками В.Лепского.)

- Березы и яблони на Марсе – вот образный ряд нашего проекта, – полушутя-полусерьезно добавил Виталий Аверьянов.

- Есть очень хороший пример неадекватности при переходе от феодализма к капитализму – Испания XVI века, Карла V и Филиппа II, – заметил Андрей Фурсов. – Они получили массу американского серебра. С точки зрения чисто материалистической, они должны были оказаться лидерами. Но они были повернуты в другую эпоху. Испания выступила как континентальная держава с заморскими колониями. В идейном отношении она оказалась неготовой к тому, чтобы двигаться вперед.

А вот несчастная Англия, которую «перезагрузили» венецианцы во главе с Паоло Сарпи и целой плеядой других «товарищей», сделала рывок. Не имея американского серебра, Англия оказалась смелее интеллектуально. У англичан появились новые когнитивные технологии, которые они почерпнули у гораздо более старого – венецианского – общества.

К чему это я? К тому, что в точках бифуркации очень часто футуристическим оказывается знание, которое, на первый взгляд, носит архаичный характер. Недавно вышла книга норвежца Эрика Рейнерта «Новый старый канон». Дело в том, что так называемый современный политэкономический канон, существовавший в Европе с Адама Смита и до начала ХХ столетия, был отнюдь не единственным…

Был еще и итало-испанский канон XVI- первой половины XVIII веков, причем со своими достижениями. Но его буквально забили. Теперь же нужно переосмыслить его и применить сегодня. Рейнерт считает, что забытому канону более всего соответствуют Карл Маркс и Йозеф Шумпетер.

А в общем, обсуждение в ИДК показало общие точки соприкосновения всех экспертов.

Понятно, что постиндустриализм – не наше будущее, помесь Вавилона, Содома и Гоморры (по выражению Михаила Демурина), чреватое сваливанием в ад нового варварства. Что нужен альтернативный проект, желательно – русский, ибо для нас это становится единственной возможностью национального спасения. Причем альтернатива должна начинаться с решения социогуманитарных вопросов. С формированием субъекта для строительства такого будущего. Но, увы, пока вся практика властей в РФ направлена тотально против такого хода событий. РФ продолжает следовать за ядром капсистемы – прямиком в преисподнюю…


Количество показов: 13714
Рейтинг:  4.28
(Голосов: 26, Рейтинг: 4.73)

Книжная серия КОЛЛЕКЦИЯ ИЗБОРСКОГО КЛУБА



А.Проханов.
Русский камень (роман)



Юрий ПОЛЯКОВ.
Перелётная элита



Виталий Аверьянов.
Со своих колоколен



ИЗДАНИЯ ИНСТИТУТА ДИНАМИЧЕСКОГО КОНСЕРВАТИЗМА




  Наши партнеры:

  Брянское отделение Изборского клуба  Аналитический веб-журнал Глобоскоп   

Счетчики:

Яндекс.Метрика    
  НОВАЯ ЗЕМЛЯ  Изборский клуб Молдова  Изборский клуб Саратов


 


^ Наверх