загрузка

Новая версия сайта Изборского клуба
 


ОЦЕНКИ. КОММЕНТАРИИ
АНАЛИТИКА
19.11.2016 Уникальная возможность подготовить текст общественного договора
Максим Шевченко
18.11.2016 Обратная сторона Дональда Трампа
Владимир Винников, Александр Нагорный
18.11.2016 Академия наук? Выкрасить и выбросить!
Георгий Малинецкий
17.11.2016 Пока непонятно, что стоит за арестом
Андрей Кобяков
17.11.2016 Трампу надо помочь!
Сергей Глазьев
16.11.2016 Трамп, приезжай!
Александр Проханов
16.11.2016 Место Молдавии – в Евразийском союзе
Александр Дугин
15.11.2016 Выиграть виски у коренного американца
Дмитрий Аяцков
15.11.2016 Победа Трампа и внешняя политика России
Николай Стариков
14.11.2016 Вольные бюджетники и немотствующий народ
Юрий Поляков



Донбасс предавать нельзя

Александр Проханов

В февральском и мартовском номерах журнала «Наш современник» выходит новый роман знаменитого писателя Александра Проханова, посвященный трагическим событиям гражданской войны на юго-востоке Украины. Так получилось, что выход совпадает с печальной годовщиной того момента, когда на Украине произошел государственный переворот, свергнувший законно избранного президента, и, по существу, началось насильственное подавление новой властью несогласного с ее идеологией населения. Страшными вехами которого стали сожжение людей в Доме профсоюзов в Одессе, расстрел мирной демонстрации в Мариуполе, и, наконец, как апофеоз, полномасштабная война против жителей Донецкой и Луганской областей.

Об этом и шел у нас разговор в студии радио «Комсомольская правда» с писателем Александром ПРОХАНОВЫМ...

«Убийство городов»

- Мой роман так и называется: «Убийство городов», - сразу же подчеркнул Александр Андреевич. - И посвящен он сегодняшним событиям в Новороссии. В течение всего лета, осени, этой зимы мы видим, как на наших глазах, на глазах всего мира убивают цветущие города, как каждый день отламывают от Луганска и от Донецка дом, квартал, больницу, церковь.

- Я посмотрел некоторые главы. У меня создалось ощущение какой-то невероятной документальности описанного, будто это никакой не роман, а репортаж с места событий.

- Ты прочитал, по-видимому, главу, где описывается окончательная грозная предсмертная атака ополченцев, которые вызывают огонь на себя и идут на врага своими оставшимися, уже истерзанными силами, под красным знаменем времен войны.

- Не только.

- Да, это такой репортаж. Правда, я не участвовал в этой атаке, но я знаю, что такие атаки случаются.

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА

Схватка на Саур Могиле

...Рябинин проснулся, оттого, что автомат соскользнул с колен. Они остановились у высокой одинокой горы, на которой уступами поднималась лестница, По ее сторонам на склонах, похожие на утесы, были воздвигнуты монументы. Вся гора напоминала огромный памятник, уставленный изваяниями.

- Саур Могила, - комбат Курок заглянул в автобус. - Здесь в сорок третьем шли страшные бои за Донбасс. И теперь, как тогда, Саур Могила переходила из рук в руки. На вершине шли рукопашные. Уцелевшие ополченцы вызывали огонь на себя. Там похоронены герои. Там же мы похороним наших павших товарищей.

Рябинин, набросив на плечо автомат, стал подниматься от подножья к вершине. Когда-то здесь двигались торжественные толпы, гремела музыка, пестрели букеты цветов. Теперь он один совершая восхождение. Далекая вершина манила его, словно кто-то ждал его на горе.

На склоне валялись перевернутые, ржавые танки, сожженные бэтээры, подбитые боевые машины пехоты. Их опалил адский огонь, превратил людскую плоть в пепел, а металл покрыл ядовитой окалиной. Каждую машину с растерзанными гусеницами, оторванной башней, лопнувшим корпусом настиг удар ненависти, и эта ненависть висела в воздухе, дула из пробоин, жгла горло.

Огромный барельеф надвигался. Выкрашенный алюминиевой краской, был посвящен подвигу пехотинцев, отбивавших у фашистов Донбасс. Из бетонной стены выступали лица, вставали в атаку бойцы, развевались плащ-палатки. Мощные скулы, сжатые брови, расширенные, глядящие из бетона глаза. По этим лицам, по атакующим пехотинцам, по их штыкам, автоматам, знаменам гвоздила украинская артиллерия, стреляли танки, били «грады». Вырывали глаза, отсекали губы, сверлили дыры в груди.

Под ногами Рябинина валялись оторванные носы, срезанные кисти рук, отломанные надбровные дуги. Он обходил их, боясь наступить. Все было усыпано осколками, металлической крошкой. Монумент был в метинах от бесчисленных пуль.

- ...Такое ощущение, что во многих событиях автор все-таки участвует. У меня мурашки по спине от вашего романа. Такое ощущение, что вы тоже волновались, как будто впервые услышали то, что вами же написано.

- Я все это видел и вижу.

- (Заметки на полях: Александр Проханов в своей жизни не раз побывал в «горячих точках» на планете, своими глазами видел многие бои. Побывал и в Новороссии. Так что, действительно, не понаслышке знает то, о чем пишет. – А.Г.)

- Как я понял, герой вашей новой книги – писатель, отправившийся в воюющий Донбасс. Я, конечно, ожидал, что он будет похож на автора. Сами-то вы – человек, понюхавший пороху, писатель с идейными убеждениями. А герой какой-то не такой…

- Это молодой, яростный, страстный, честолюбивый писатель, который не написал еще ни одной книги, не опубликовал, быть может, ни одного рассказа, который поехал туда писать свою первую книгу, которая должна была бы его прославить. Его двигала туда, в Донбасс, не великая идея, не великие страдания народа, а вот такое писательское честолюбие.

- Он из Москвы?

- Да. И жадность, и желание увидеть все самому. Но по мере того, как он там вступил в ополчение, сражался, терял товарищей, у него менялись цели и понимание того, для чего он там, на Донбассе. И он забыл о том, что он писатель. Он просто стал воином. Воином этой освободительной войны.

«Это Крым нас к себе присоединил»

- Но ведь изначально многие люди, вышедшие на майдан, и помыслить не могли о таких страшных последствиях их выступления. Люди шли с чистыми помыслами, мечтали о том, чтобы чиновники не воровали, страна процветала и никто никого не убивал. Почему пошло не так, как они хотели?

- Видишь ли, я был на майдане ровно год назад. Я был на майдане, когда уже стояли палатки, когда уже горели дрова в этих железных бочках, когда на этой площади пылала огромная телевизионная плазма с трибуной. На трибуну один за другим выходили люди – мужчины, женщины, - и кляли, проклинали Россию. В их речах жила ненависть, чудовищная русофобская неприязнь. Я стоял среди этой метели ночной, дымились костры, я был окружен этими людьми, которые внимали ненавистническим проповедям. И я понимал, что это не будет чистая революция, это не будет революция роз, это будет революция снарядов и революция крови. И, к сожалению, я не ошибся. Может, кто-то и хотел чистоты и обновления, но, я боюсь, что это легенда. Потому что тон задавали и диктовали правила боевые отряды, боевики. И они хотели своей победы и создания национального, националистического украинского государства.

- Мог бы Янукович тогда спасти ситуацию?

- Если бы Янукович был Сальвадором Альенде, например, он бы, по крайней мере, попытался эту ситуацию спасти и встретил смерть героически в своей резиденции. А Янукович проявил себя в тот момент слабым человеком, трусом, двуличным. Он не стал воином. Он не хотел сражаться за родину. Он сражался за свой огромный кошелек.

- И кошелек потянул его на дно политической жизни?

- Выходит так, что этот кошелек за собой потянул не одного Януковича, но и всю Украину. Этот кошелек – как страшные жернова, которые были привязаны к ногам украинского народа-мученика.

- Александр Андреевич, возникает вопрос: надо ли было нам так резко повернуться к Крыму, позволить ему «вернуться в родную гавань», по выражению президента Путина. А Восточную Украину мы не стали в эту гавань призывать и помогать ей заплыть. Некоторые считают, что это была ошибка. Правильно или нет мы поступили и с Крымом, и с Новороссией?

- Крым не был сшит жесткими нитками с Украиной. Он все время шатался. Он трепетал в недрах этой Украины. Он все время тянулся к России, к Москве. Когда кончилась государственность во время переворота, свергнувшего Януковича, когда возникло безвластие, когда возникла вот эта страшная конституционная дыра, когда кончилось, рухнуло украинское государство, то появилась возможность у крымчан отделиться от этой гиблой страны. Крым объявил о суверенитете.

Прошел бурный референдум. Он высказался за независимость Крыма и присоединение к России. Это было волеизъявление народа. И Россия откликнулась, мгновенно взяла Крым в свое лоно. Исходя из нескольких мотиваций. Главная мотивация, как мне кажется, была связана с тем, что если победит майдан, если победит новая власть, то Украина превращается в мощное натовское, русофобское государство, и на границах с Россией возникает гигантский очаг войны и русской деструкции, русской беды. Поэтому из-под носа натовских генералов, которые мечтали в Севастополе сделать базу Шестого американского флота, мы выхватили этот Крым и создали здесь мощный себе плацдарм.

А, кроме того, конечно, Крым для нас – это такая мистическая русская территория, с Херсонесом, из которого хлынуло православие по всей святой Руси. С ливадийским дворцом, где Сталин объегорил двух своих союзников – Черчилля и Рузвельта. И создал свою концепцию послевоенного мира. Это земля, наполненная русскими трагедиями.

- Все-таки объегорил, выходит?

- Сталин? Конечно. Что получили после войны англичане и американцы? Они получили огрызок Европы и огрызок Германии. Россия получила огромную часть Европы, треть Германии, Сахалин, Курилы, а также свободу рук в третьем мире, где Советский Союз проводил свои революции национально-освободительные и заливал красным цветом всю контурную карту Земного шара. Поэтому Крым был присоединен еще и потому, что государство российское, после 1991 года отброшенное, униженное, оскорбленное, испепеленное почти до праха, оно, это государство, стало медленно, но неуклонно взрастать. И у этого государства появились тяготения, магнит великой империи стал действовать на окружающее пространство. И окружающее пространство, отторгнутое Ельциным от России, зашевелилось, задвигалось. И Крым не был присоединен Путиным. Крым сам ворвался в Россию. Я даже говорил, что, может быть, Крым присоединил к себе Россию.

Почему Донецк и Луганск не ворвались в Россию?

- А Новороссия - Донецк, Луганск - почему они не ворвались в Россию?

- А потому что государство российское к моменту госпереворота на майдане было сильно и крепко настолько, чтобы присоединить к себе только Крым. Но у него не хватило энергии и мощи вернуть себе всю Украину, например. Хотя, конечно же, хотелось бы вернуть всю Украину в лоно великого красного царства. Сил нету, мотивации нету, враг опомнился слишком скоро, началась страшная борьба за Донбасс, которую мы по сей день ведем. Но мы посмотрим, как сложится русская история. Я думаю, что Донбасс не останется в этом неполном, незавершенном виде, в каком он сейчас пребывает.

- Если говорить о Новороссии, какие, на ваш взгляд, ошибки совершены новыми властями Украины? Какие - ополченцам? Можно было бы обойтись и без восстания со стороны ополченцев и без бомбардировок «Градами» со стороны силовиков Киева?

- Нет, я думаю, что никаких ошибок не было ни с одной, ни с другой стороны. Это история. История же не ошибается. То, что мы видим там, это восстановление исторической правды. Восстание на Донбассе – результат выбора народа. Люди провели референдум и тоже проголосовали за независимость. А что было делать новой порошенковской Украине, когда у нее на глазах отламывается один из самых сочных фрагментов ее – Донбасс

Донбасс – это уникальное место. Там уголь рядом со сталеплавильными заводами. Тут же железная дорога, тут же порт в Мариуполе, огромные энергетические мощности. Это и есть сама Украина. Все остальное – придаток к Донбассу. Это окраина Донбасса.

Поэтому это восстание, конечно, было катастрофой для той Украины, которую замышлял Порошенко или его американские патроны. И эту Украину надо было пристегивать залпами «Градов», ракетами «Точка-У», массовыми расстрелами и убийствами. В этом была детерминированность, воля нового нацистского режима Украины. Они все делали правильно. И вопрос сейчас только, в какой степени они победят или будут побеждены. В какой степени Донбасс выстоит или сдастся. В какой степени поддержка Киева Евросоюзом и американцами будет уравновешена нашей поддержкой Донбасса.

- Герой вашего романа не только воюет. Он встречает там и свою любовь?

- Конечно! Оказавшись среди ополченцев, которые занимали рубеж обороны у одного небольшого украинского села, проходя сквозь бои, сквозь атаки, контратаки, он встретился с прелестной молодой библиотекаршей, которая жила в этом селе, потеряла библиотеку - она была сожжена ударом снаряда. И девушка спасала, вынимала книги из огня. И мой писатель, мой Рябинин, подумал, а вдруг среди них находится его еще не написанный роман? И вот эта мысль привлекла его к ней, а потом родилось и чувство. И они на секунду хотя бы полюбили друг друга.

- А почему на секунду?

- А потому что на войне все измеряется секундами, а не веками.

- Александр Андреевич, ну, а если представим себе, что Россия согласится сдать Новороссию, как призывают и Запад, и некоторые либералы, станет ли нам легче? Отменят ли санкции, понизятся ли цены? Пойдут ли опять яблоки польские? Получим ли мы ту Россию, которая была до этого кризиса?

- А ты представляешь, какие бы яблоки к нам пошли, если бы мы, например, отказались от Сибири или отдали ядерное оружие американцам?

- Да, уж… Я был на праздновании 70-летия освобождения узников фашистского концлагеря в Освенциме с российской делегацией. Летели мы обратно из Кракова. Журналисты, ветераны Великой Отечественной войны, бывшие узники концлагеря… Стюардессы принесли поднос яблок. Я посмотрел – возьмет ли кто-нибудь из пассажиров эти яблоки? Никто не взял.

- Они были отравлены ядом этих поляков из правительства, которые сейчас сеют ненависть между нами. Что касается Новороссии, даже страшно представить себе, что может произойти, если сейчас ее сдать. Во-первых, туда придут каратели и добьют окончательно все донбасское население, а Украина превратится в консолидированный мощный плацдарм НАТО.

- А что это для России?

- Для русских, живущих здесь, у нас, на родине, в России, предательство Новороссии станет гигантской трагедией моральной. После воссоединения с Крымом русские почувствовали себя таким цветущим, творящим историю народом. Все это опять может свернуться, заглохнуть, умереть. Русские уже пережили депрессию отступления 90-х годов. И если это повторить в еще более страшном варианте, то никакие антикризисные меры, которые сейчас принимает правительство, никакие надежды на модернизацию не помогут. Поэтому ничему подобному не бывать.

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА

Когда опрокидывают память

...Ярость, с какой уничтожался монумент на Саур могиле, была безумным порывом. Этот порыв опрокидывал не монумент, а событие, которому тот был посвящен. Опрокидывал память о победителях. Обращал вспять время, в котором страшными трудами и тратами добывалась Победа. Выскребал, выкалывал из времени эту Победу. Снаряды и пули уничтожали не памятник, не металлические изваяния, а тех, кто прошел по Донбассу, сметая захватчиков. Павших героев убивали вторично.

Рябинина ошеломила эта ярость и ненависть. Это чудовищное колдовство, совершаемое с помощью снарядов и взрывов. Это было злобное волшебство, подобное тому, что совершает злой чародей, выкалывая глаза фотографии, прокалывая ей сердце, опуская в ядовитый раствор. И у живого человека начинают слепнуть глаза, случается сердечный приступ, он чахнет от неведомой немощи. За прицелами украинских пушек, в башнях украинских танков сидели колдуны, которые всаживали снаряды в металлических воинов, стремились убить тех, кто когда-то убил захватчиков.

Рябинин ощущал эту схватку незавершенной войны, бурлящий завиток истории, в котором он оказался...

Рябинин смотрел на выбоину в танковой башне, на упавшую под ноги голову танкиста, на застрявший в бетоне хвостовик мины. И здесь была та же ярость, та же ненавидящая страсть. Желание вонзиться вглубь истории и оттуда изменить ее ход. История, окаменевшая в монументе, уловленная в недвижные скульптуры, ожила. Вырывалась из бетона. Превратилась в чудовищный вихрь.

Рябинин чувствовал себя вовлеченным в этот вихрь. Он оказался на войне, которая не закончилась 70 лет назад, а продолжалась. Смысл этой войны открылся здесь, на вещей горе, и заключался в том, чтобы не отдать Победу. Не проиграть ее, добытую Родиной в смертельной схватке...

- То есть то, что сейчас происходит с Россией, с Донбассом, с Украиной, это все предопределено свыше и не может быть никакого отступления?

- Вот есть историческое сознание, а есть религиозное сознание. И религиозное сознание сейчас совпадает с историческим, вводит в исторические рассуждения религиозные компоненты. Религиозным компонентом является категория чуда, русского чуда. Русская история без категории чуда была бы непонятна. Мы должны были погибнуть тысячу раз, нам не оставляли шанса выжить. Но каждый раз, когда мы клали голову на плаху и уже заносился топор над Россией, случалось чудо, и мы опять выкарабкивались из черной дыры и побеждали. После драмы 91-го года, когда Россия была поднята на дыбу, мы поднялись. И происходит сейчас возрастание, восхождение Государства Российского. Оно не может быть остановлено в силу закономерности нашего русского развития. Мы сейчас идем на восход, в зенит, а не на закат, не на падение. Поэтому религиозное сознание верит в Россию как в чудо, и оно говорит нам: Новороссия не будет сдана. Россия в этой схватке миров, которая сейчас происходит, выстоит и победит.

...А кто напишет «Возрождение городов»?

- Можно ли представить Донбасс, который сейчас засыпают смертоносными снарядами, Донбасс, который не хочет жить по киевским порядкам, в составе Украины? Даже с правами широкой автономии?

- Я затрудняюсь сказать прямо «нет», хотя, мне кажется, что это невозможно – слишком много беды, слишком много могил, слишком много крови. Автономия это слабое вознаграждение. Я вот что подумал. Посмотри, какая страшная бойня была с 41-го по 45-й год, какая вражда между немцами и русскими. А ведь сейчас нет этой вражды. Нет этой абсолютной, такой сверкающей, огненной ненависти, которую испытывали советские воины, врываясь в Берлин. Она куда-то делась. Что это? Может быть, это мягкосердие русских, готовность прощать, когда ушли главари, немецкие витии, которые натравили Германию на весь белый свет, в том числе и на Советский Союз.

Гипотетически можно представить себе, что внуки разбомбленных донетчан простят внуков тех, кто нажимал на гашетку орудия, но я не вижу, что можно сделать с этим поколением людей, которые потеряли своих девочек с оторванными ручками, потеряли свои дома, чтобы они это простили? Что сделать с шахтерами, которые оставили свои шахты и изможденными черными бородатыми лицами дни и ночи стоят на блокпостах? Мне кажется, что психологические аспекты должны учитываться при любых самых представительных переговорах, которые будут вестись по проблемам Донбасса и Киева.

- У вас даже голос дрожит. Может, воды принести?

- Принеси. У тебя рассола нет с собой?

- Нет. Давайте воды... Александр Андреевич, а что будет с Одессой, пережившей сожжение людей в Доме профсоюзов, с Харьковом, где противостояние сторонников и противников новой киевской власти проявляется вокруг памятника Ленину, который майдановцы хотят снести, а их противники – отстоять. Ощущение, что люди там запуганы и подавлены

- Там террор. Там арестованы и посажены в тюрьму активисты независимости Новороссии, там установлен режим диктатуры, там постоянно идут аресты, чудовищная пропаганда. И поэтому сию минуту трудно представить себе, что Одесса, Харьков, Днепропетровск, Николаев, Херсон мгновенно вольются в Новороссию. Это процесс затяжной и долгий. Я думаю, что когда устоятся государства Донбасса (Луганск и Донецк), когда окончательно возникнет армия, а не ополчение, установится командование военное, утрясутся хозяйственные механизмы, когда туда придет энергия не войны, а энергия строительства государственного, то у этих республик хватит сил, инициатив, чтобы протянуть руку к своим собратьям в оставшейся Новороссии. Это не будет рука с автоматом, я убежден. Вопрос в организации и во времени. Я думаю, что Новороссия не может оставаться в составе сегодняшней Украины, потому что сегодняшняя Украина напоминает медузу без хребта, которая сама расплывается по этому пространству.

* * *

- Александр Андреевич, а, может быть, вы уже пишете, заглядывая в будущее, вторую часть своего романа – «Возрождение городов Донбасса»?

- Вторую часть романа пишет другой, молодой художник, писатель… Который, я не сомневаюсь, уже сейчас находится там, в Донбассе, может быть, стреляет, может быть, лежит в лазарете и пишет уже свою молодую книгу. Я желаю ему здравствовать и желаю, чтобы эта книга была прекрасной.

ПРОГНОЗ ОТ ПИСАТЕЛЯ-БУРЕВЕСТНИКА

Почему Запад никогда не дожмет Россию

- Александр Андреевич, я давно заметил, что 100% ваших прогнозов практически сбываются. Что будет с Донбассом через год?

- Донбасс будет дымиться, в Донбассе по-прежнему будут страдать. Лето принесет Донбассу некоторое облегчение, но мне кажется, что завиток истории, в который нас всех завернули, он не развернется к этому времени - слишком большой кризис охватил все человечество. Человечество будет вырываться из этой обветшалой кожи, и кожа эта будет трещать, дымиться и хрустеть от боли.

- А что будет с Крымом?

- В Крыму есть две восхитительных и таинственных сакральных места. Первое – это Херсонес, где совершилось крещение Руси и где совершилось управление духовной жизнью человечества. И второе место – это Ялта, это Ливадийский дворец, где проходила конференция глав стран – победителей во Второй мировой войне, где происходило управление геополитической жизнью человечества. Вот эти две сакральных точки, эти два потрясающих места вошли в состав России, укрепили ее мощь и укрепили ее святость. Поэтому с Крымом будет то же, что будет с Россией, а Россия непобедима.

- А что будет с Украиной через год?

- Ты меня пытаешь, как будто меня зовут Ванга.

- Я просто потом читаю – всё сбывается.

- Так я тебе сейчас всё и выложу. Мои прогнозы имеют таинственный смысл. Когда к Александру Сергеевичу Пушкину, думая, что он всеведающий и всезнающий, подходили…

- Вы не уходите от вопроса.

- Я не ухожу, я его даю косвенно, а ты прозрей и пойми, что я хочу сказать. Когда Пушкина спрашивали: «Александр Сергеевич, а что будет?» - он долго и внимательно смотрел в глаза собеседнику своими эфиопскими глазами и говорил: «А то и будет, что нас не будет».

- Меня не устраивает такой пушкинский ответ. Хочу прохановский!

- Конечно, ты хочешь радостный итог: а то и будет, что все мы будем. Все будет так, как заложено в концепции русской истории. Русское государство пройдет через кризис, выстоит, оно не позволит, чтобы на его границах существовало натовское государство. Я думаю, Украину ждут смены властителей, вместо Порошенко придет Тимошенко, вместо Тимошенко придет Яценюк, вместо Яценюка придет мэр Львова. Это будет чехарда власти.

Вряд ли Украина сразу распадется на 70 провинций, но ее ждут очень тяжелые, мучительные времена. Вопрос в том, захочет ли Москва, захотим ли мы с тобой хаотизировать Украину и создавать на границе с Россией второе Сомали. Давай с тобой решим, хотим мы этого или нет.

- Нет!

- Тогда Украина как государство уцелеет - в усеченном, но уже в безвредном для России, виде.

- Но Запад Россию не дожмет?

- Сколько раз он пытался дожать Россию до нас с тобой. Неужели он дожмет нас с тобой? Посуди, Саш, как можно тебя дожать?

- Как можно дожать Проханова!?

- Как можно нас с тобой обоих дожать? Это исключено просто.

- Александр Андреевич, спасибо, что обнадежили…

ГЛАВЫ ИЗ РОМАНА "УБИЙСТВО ГОРОДОВ"

...Было солнечно, ярко. На площади сверкал и переливался фонтан. Торжественно и помпезно сияли колоны с капителями. Памятник Ленину высился твердо, незыблемо. Толпа теснилась к памятнику. Ее сдерживала цепь ополченцев. На земле стояли красные гробы. Два десятка открытых гробов с белыми простынями, под которыми бугрились руки, стопы. Виднелись головы, одинаковые в своей неподвижности и обращенности к небу.

Рябинин стоял в ряду автоматчиков, близко от гробов, напоминавших красно-белую клавиатуру. В одних лежали ополченцы батальона «Марс», в других мирные жители, погибшие при бомбардировках и авиа-налетах.

Он видел Козерога, его узкое, с провалившимися щеками лицо, острый нос и выпуклые желтые веки, под которыми, казалось, все еще страстно трепетали глаза. Лицо чеченца Адама казалось задумчивым и печальным, без его обычной яркой улыбки и яростного блеска зеленых глаз. Осетин Мераб насупился, сдвинул брови, и щеки его покрывала синяя отросшая щетина. Калмыцкий казак Валерий обратил к солнцу скуластое лицо, и, казалось, сладко дремал, топорща колючие усики. Серб Драгош закрыл глаза, чтобы свет солнца не отвлекал его от какой-то важной, до конца не додуманной мысли. Каталонец Аурелио тихо улыбался, словно слушал далекую, сладкую музыку. Рядом с ополченцами в гробах лежали две маленькие девочки с притихшими личиками, усыпанные цветами. Старик с большим лбом, на котором белела перевязь с церковной молитвой. Пожилая женщина в темном платке с горько склеенными губами, словно ей не дали доплакать.

Ухал оркестр. Сверкал фонтан. Била далекая артиллерия. На трибуне, у микрофона стояли городские мужи, ополченцы. Знакомый священник в подряснике, с боевым жилетом, держал на груди икону Богородицы. Рябинину казалось, что он знает эту площадь многие века. С первого посещения до сегодняшнего дня протекла целая вечность. Жизнь и смерть батальона «Марс».

Первым говорил священник. Держал перед собой икону, ту самую, к которой прикладывались уходившие в бой ополченцы. Рокотал молитвенное песнопение густым басом, сливавшимся с раскатами далекой артиллерии.

«Со святыми упокой, Христе Боже, рабов твоих, и де же несть болезней печалей, воздыхания. Но жизнь бесконечная».

- Братья, - обратился он к площади, поднимая над головой икону, - Сей образ благословлял на праведное сражение героев. Богородица каждого целовала в уста, отпуская на смертный бой. И она же теперь встречает героев в Царствии Небесном. Каждого целует в уста и ведет к столу. Этот стол стоит в райском саду под деревьями с дивными плодами. И за этим столом сидят все, кто отдал жизнь свою за святую Русь, от начальных времен и до наших дней. И прислуживает за трапезой сам Иисус Христос. Насыщает их хлебом, который есть его тело. Поит вином, которое есть его кровь. Герои вкушают из рук Христа и обретают бессмертие.

Голова у Рябинина плыла. Он слушал священника и вспоминал, как чеченец Адам ломал лепешку, деля ее по-братски, и эта лепешка была телом Господним. Вспомнил, как пил из источника ключевую воду, и эта сладкая вода была кровью Господней. Но где-то в травах, не погребенный, не отпетый, с крестом на пробитой груди, лежит украинский солдат. И есть ли ему место за райским столом? И есть ли место за этим столом Рябинину?

Вторым говорил городской муж, круглолицый, с пепельной бородкой, в сером костюме, на котором цвел георгиевский бант:

- Донбасс смотрит на вас, павшие герои, и льет слезы. Россия смотрит на вас, и Кремль склоняет перед вами свои башни. И кремлевские звезды роняют на ваши лица свои слезы. Здесь, в Донбассе, мы сражаемся за свои земли, свои шахты, свои пороги. Но мы сражаемся за матушку Россию. Россия посылает к нам на помощь лучших своих сыновей, но пусть она пришлет нам танки, самоходки, зенитки, «грады». Тогда мы будем жечь фашистские танки, сбивать фашистские самолеты, и реже будут звучать над павшими героями поминальные молитвы. Вас же, павшие братья, мы похороним на Саур - Могиле, где стоят великие памятники героям минувшей войны. И где уже похоронены ополченцы, схватившиеся с врагом в рукопашную и вызвавшие огонь на себя.

Рябинин смотрел на лица в гробах с запечатанными устами и окаменелыми веками. И думал, что теперь в нем поселились все их души, и он, уцелевший в бою, станет воевать один за них за всех. Весь батальон «Марс» вселился в него, и он, Рябинин, и есть теперь батальон «Марс». Они, лежащие в гробах, не отпустят его с этой войны.

Выступал плечистый, бритый наголо, рыжебородый комбат. В бороде скрывался шрам, который мешал ему говорить, и он говорил толчками, проталкивая слова сквозь боль. Рябинин помнил его в первый день своего приезда, день, который казался теперь бесконечно удаленным.

- Мой позывной «Курок». Я командир батальона «Аврора». Козерог был мой друг. Мы вместе выбирались из Днепропетровска. Когда нас окружили отморозки батальона «Айдар», Козерог вырвал из гранаты чеку и поднял руку. Мы прошли сквозь их строй, и никто не посмел выстрелить. Козерог был звездный человек. Он мечтал построить на других планетах царство света. Мы построим это царство здесь, в Новороссии. Именами павших героев назовем улицы и площади новых прекрасных городов. Всех, кто остался от батальона «Марс», зову к себе, в батальон «Аврора». Да здравствует Советский Союз!

Рябинин держал у груди автомат. Подумал, что ни разу за эти три дня не вспомнил о книге. Книга, ради которой приехал сюда воевать, перестала быть его целью. Война, которая унесла его боевых товарищей, война, которая погрузила его в свою пучину, война, которая поселила в нем души погибших товарищей, - война сама стала его целью. Он избежал гибели благодаря мимолетной вспышке, блеснувшей в голове Козерога. Эту вспышку послал Козерогу кто-то неведомый, управлявший войной, ведущий счет смертям. Ему, таинственному, было угодно, чтобы Рябинин продлил свою жизнь и продолжал воевать. Один за всех, уцелевший в роковом бою.

- Будем прощаться! – траурным голосом произнес городской начальник.

Площадь онемела. Сверкал фонтан. Налетел горячий ветер, колыхнул в гробах белые простыни, и казалось, что это шевельнулись убитые.

Из толпы, сквозь цепь ополченцев, пробилась женщина в черном платье и черной накидке. Рябинин узнал в ней Матвеевну, что работала в столовой и провожала их на ступенях. Кинулась к гробам, запричитала захлебываясь:

- Ой, вы сыночки мои горькие, ненаглядные! И куда вы теперь едите, отбываете, что я вас опять провожаю! И кто вас там без меня напоит, накормит, ласковое слово скажет! Мамочки ваши не знают, что вы здесь лежите, и глазоньки ваши закрыты, солнышка не видят! Вы говорили мамочкам, что едите в хорошее путешествие, а сами лежите здесь, и мамочки вас не видят! Как же вам было больно помирать, и никто вам доброго с лова не сказал! Все говорят, - мир, мир, а у нас здесь война, и скоро нас никого не останется! Кто же нас теперь защитит и спасет, когда вы нас покидаете! Вы повидайте моего сыночка Лешеньку, и скажите, что мамочка его так скучает, рубашечку его целует, фотокарточку его на груди носит! Возьмите меня с собой к моему сыночку Лешеньке! Ох, да у меня нет больше сил! – она упала на гроб, в котором лежал осетин Мераб, и слепо гладила его поросшие щетиной щеки.

Вслед за ней, взмахивая черными рукавами, как птица, вылетела из толпы молодая женщина с белым бескровным лицом. Упала на колени перед гробиками, где лежали две девочки. Забилась, запричитала:

- Доченьки мои, кровиночки мои ненаглядные! Леночка, Катенька, это я, ваша мамочка! Что вы на мамочку не смотрите, не целуете! Такая у нас беда черная, страшная! Как вы играли, как друг друга любили, какие я вам игрушки дарила! Туфельки вам купила, на вырост, думала, что подрастете, и туфельки вам будут в пору! Не уберегла вас, доченьки, собой не прикрыла! Пусть бы меня, а не вас, бомбой убило! Зачем он, изверг такой, к нам прилетел и бомбу сбросил! Разве не было у него мамочки? Пусть его теперь разорвет на мелкие кусочки, и следа от него не останется! А мне теперь без доченек жить до самой смерти! Уж лучше мне утопиться!

Она упала без чувств, и другая женщина поднесла ей пластмассовую бутылку с водой, вливала в рот.

Площадь всхлипывала, стонала, рыдала.

- Закрыть гробы! – раздалась команда. Гробы накрыли красными крышками. Застучали молотки, заблестели на солнце гвозди. Подкатил КАМАз, тот самый, в котором провожатый Колун доставил добровольцев в Донецк. Колун был суров, деловит. Руководил ополченцами, загружавшими в кузов гробы и жестяные венки. В грузовичок поменьше поставили гробы с девочками и стариком. Грузовичок в сопровождении нескольких автомобилей направился на городское кладбище. А КАМАЗ с автобусом, где сидели ополченцы, и среди них Рябинин, двинулись к далекой Саур Могиле.

Рябинин оглянулся. Толпа расходилась. Сверкал фонтан. Лежал на асфальте обрывок кумача.

Из автобуса Рябинин видел идущий впереди КАМАЗ. Из кузова с поднятыми бортами выглядывал разноцветный краешек венка.

Комбат Курок катил впереди в помятом Лендровере. Ополченцы на блокпостах отдавали честь. На обочину дороги из попутных городков и селений выходили жители, провожали колонну.

Рябинин смотрел на степные просторы, на белые пшеничные нивы, темно-зеленые посевы кукурузы, на поля подсолнухов с тысячами золотых лиц, обращенных к проезжавшей колонне. Он задремал, держа на коленях автомат. Круженье среди степных взгорий, мягких увалов, речек с белыми известковыми кручами перетекло в круженье его сновидений.

Ему снилось ночное зимнее озеро с синей луной, и он держит у глаз осколок прозрачного льда, в котором переливается и дробится луна, и кто-то, родной, стоит рядом с ним, отбрасывая лунную тень. Он видел ярких огромных рыб, их золотые глаза, алые жабры, рыбы выскальзывают из его рук, ходят ходуном на дне лодки, рассыпая серебряную чешую. Он видел голубую морскую протоку с розовой гранитной глыбой, в лунках которой скопилась дождевая вода, и в протоке, поднимая стеклянную волну, плывет олениха и за ней олененок, их темные, кроткие, отражающие море глаза. Он поднимается на высокую гору, фиолетовую, благоухающую жаркими земляничными ароматами. Хватает находу сладкие ягоды, тающие на губах. На вершине горы разрушенная деревянная церковь, сизая от ветров и дождей. С ее шаткой колокольни открываются лесистые дали и бесчисленные голубые озера. Из этих лесов и озер кто-то смотрит на него, родной и любимый, сберегающий его своей добротой и любовью. Эти сны накатывались, как чудесные волны. Явились из чьей-то неведомой жизни.

Рябинин проснулся, оттого, что автомат соскользнул с колен. Они остановились у высокой одинокой горы, на которой уступами поднималась лестница, По ее сторонам на склонах, похожие на утесы, были воздвигнуты монументы. Вся гора напоминала огромный памятник, уставленный изваяниями.

- Саур Могила, - комбат Курок заглянул в автобус, - Здесь в сорок третьем шли страшные бои за Донбасс. И теперь, как тогда, Саур Могила переходила из рук в руки. На вершине шли рукопашные. Уцелевшие ополченцы вызывали огонь на себя. Там похоронены герои. Там же мы похороним наших павших товарищей. Машины поднимутся на вершину по серпантину. Кто хочет, может подняться пешком.

Рябинин, набросив на плечо автомат, стал подниматься от подножья к вершине. Когда-то здесь двигались торжественные толпы, гремела музыка, пестрели букеты цветов. Теперь он один совершая восхождение. Далекая вершина манила его, словно кто-то ждал его на горе.

На склоне валялись перевернутые, ржавые танки, сожженные бэтээры, подбитые боевые машины пехоты. Их опалил адский огонь, превратил людскую плоть в пепел, а металл покрыл ядовитой окалиной. Каждую машину с растерзанными гусеницами, оторванной башней, лопнувшим корпусом настиг удар ненависти, и эта ненависть висела в воздухе, дула из пробоин, жгла горло.

Огромный барельеф надвигался. Выкрашенный алюминиевой краской, был посвящен подвигу пехотинцев, отбивавших у фашистов Донбасс. Из бетонной стены выступали лица, вставали в атаку бойцы, развевались плащ-палатки. Мощные скулы, сжатые брови, расширенные, глядящие из бетона глаза. По этим лицам, по атакующим пехотинцам, по их штыкам, автоматам, знаменам гвоздила украинская артиллерия, стреляли танки, били «грады». Вырывали глаза, отсекали губы, сверлили дыры в

груди.

Под ногами Рябинина валялись оторванные носы, срезанные кисти рук, отломанные надбровные дуги. Он обходил их, боясь наступить. Все было усыпано осколками, металлической крошкой. Монумент был в метинах от бесчисленных пуль.

Ярость, с какой уничтожался монумент, была безумным порывом. Этот порыв опрокидывал не монумент, а событие, которому тот был посвящен. Опрокидывал память о победителях. Обращал вспять время, в котором страшными трудами и тратами добывалась Победа. Выскребал, выкалывал из времени эту Победу. Снаряды и пули уничтожали не памятник, не металлические изваяния, а тех, кто прошел по Донбассу, сметая захватчиков. Павших героев убивали вторично.

Рябинина ошеломила эта ярость и ненависть. Это чудовищное колдовство, совершаемое с помощью снарядов и взрывов. Это было злобное волшебство, подобное тому, что совершает злой чародей, выкалывая глаза фотографии, прокалывая ей сердце, опуская в ядовитый раствор. И у живого человека начинают слепнуть глаза, случается сердечный приступ, он чахнет от неведомой немощи. За прицелами украинских пушек, в башнях украинских танков сидели колдуны, которые всаживали снаряды в металлических воинов, стремились убить тех, кто когда-то убил захватчиков.

Рябинин ощущал эту схватку незавершенной войны, бурлящий завиток истории, в котором он оказался. В Москве, собираясь в Донбасс, он не чувствовал грозных смыслов, явленных на этой вещей горе.

Вершина звала его, словно оттуда раздавался громоподобный голос: «Иди ко мне»!

Он поднимался выше туда, где тусклым алюминием сиял второй монумент. Он был посвящен подвигам советских танкистов. Из стены выступали танковые корпуса и башни, круглились пушки. Танкисты в шлемах выглядывали из люков, вели свои стремительные машины среди горящих городов. По ним гвоздила украинская артиллерия. Жгла «тэтридцатьчетверки», косила танкистов, останавливала вал победителей.

Рябинин смотрел на выбоину в танковой башне, на упавшую под ноги голову танкиста, на застрявший в бетоне хвостовик мины. И здесь была та же ярость, та же ненавидящая страсть. Желание вонзиться вглубь истории и оттуда изменить ее ход. История, окаменевшая в монументе, уловленная в недвижные скульптуры, ожила. Вырывалась из бетона. Превратилась в чудовищный вихрь.

Рябинин чувствовал себя вовлеченным в этот вихрь. Он оказался на войне, которая не закончилась семьдесят лет назад, а продолжалась. Смысл этой войны открылся здесь, на вещей горе, и заключался в том, чтобы не отдать Победу. Не проиграть ее, добытую Родиной в смертельной схватке. Эти абстрактные, не трогавшие душу суждения, которые казались напыщенными, приторными, лишенными достоверности, вдруг грозно и ослепительно открылись на Саур Могиле. Обнаружили себя обгорелыми самоходками, расстрелянными монументами, кудрявой сталью минных осколков.

Вершина звала его, и он восходил по ступеням, слыша трубный глас: «Иди ко мне»!

Третий монумент, как огромный, разрезавший гору волнорез, был посвящен летчикам, воевавшим в небе Донбасса. Моторы, пропеллеры, крылья со звездами, летчики, ведущие машины в лобовые атаки, пикирующие на колонны вражеских танков. И все они были подвержены ударам ненависти. Украинские зенитки сбивали советские самолеты. Украинские пулеметы расстреливали в воздухе парашютистов. Украинские «грады» сжигали на крыльях звезды.

Рябинина сотрясали удары, будто в него вонзались снаряды, буравили пули, обжигали взрывы. Он чувствовал страшное напряжение схватки, которая проходила не только здесь, на земле, но и в запредельных высях. Там сталкивались непомерные силы, сражались космические вихри. И эта поднебесная схватка отзывалась на земле искореженной бронетехникой, изуродованным бетоном, запахом сгоревшего металла.

«Иди ко мне»! – звала вершина. Это был трубный глас, который хотел открыть ему тайну мира. Дать в руки скрижаль с законами этого мира, где идет непрерывная схватка, и тьма вторгается в свет, и свет побеждает тьму. Ему хотели дать книгу, за которой он явился на эту войну.

Он достиг вершины. Еще недавно здесь высилась огромная стела, подобье штыка, воздетого в небо. Теперь эта стела, срезанная залпами «градов», лежала на земле, придавив металлического солдата. Рябинин тронул ладонью железный висок, ощутив глубинное биение.

На вершине ревел ветер. Здесь было семь свежих могил. На крестах висели венки. Трепетали флаги Донецкой республики, стяги батальона «Восток». В могилах покоились те, кто оборонял гору и вызвал огонь на себя.

На вершине ревел ураган, словно дула труба. Хлопали над могилами флаги. Свистела арматура взорванной стелы. Ветер падал из неба, словно был открыт небесный люк, и оттуда раздавался голос: «Ты! Ты! Ты!»

В этом ветре был Тот, Кто призвал Рябинина на вершину, повелел написать заповедную книгу. С этой вершины открывался весь мир, все континенты, и все они были охвачены битвой. И он, летописец, станет двигаться по войнам, закрывать глаза павшим, исполняя завет горы.

Рядом с могилами были выкопаны свежие ямы. В них опускали гробы с бойцами батальона «Марс». Рябинин кидал землю в яму, прощаясь с усопшими. Вместе со всеми пускал из автомата прощальные очереди.

Выпили из пластмассовых стаканчиков поминальные сто грамм. Комбат Курок, с лысой головой, проталкивая сквозь рыжую бороду мучительные слова, сказал:

- Больше нет батальона «Марс». Но есть батальон «Аврора». Кто хочет, переходите ко мне.

Федя Малой и Шатун решили податься к казакам. А Рябинин остался с Курком.

Могилы были засыпаны серой комковатой землей. С вершины горы открывались синие дали, чувствовалась кривизна земли. Словно летел космический корабль.

Ополченцы возвращались к автобусу. Колун садился в свой видавший виды КАМАЗ.

Рябинин отстал от остальных. Извлек из кармана жестяную коробку с красной наклейкой. Открыл и посыпал могилы семенами марсианских цветов. Пройдут дожди, могилы превратятся в цветочные клумбы, и над ними расцветут волшебные радуги.


* * *

На позиции он сменил Лавра, который, зевая, кивнул на батальонное знамя, установленное у мешков с землей:

- Курок хочет устроить парад батальона. Для поднятия духа. А чего его поднимать? Выше некуда, - и пошел, положив автомат на плечо, как лопату. Одни ополченцы сменяли других. Рябинин видел Ромашку, Завитуху, Артиста, которые рассаживались перед траншеей, на зарядных ящиках, лицом к заре, и смотрели на нее, как смотрят птицы перед восходом солнца.

Услышал режущий, секущий свист. Черный взрыв расщепил соседнюю хату, метнул ввысь ошметки. Горячий воздух толкнул Рябинина в грудь, залепил пробками уши. Еще один взрыв среди улицы рванул огнем, просвистел осколками, и взрывная волна докатила до Рябинина свой пыльный жар. Взрывы впивались в село, вонзались в сады и хаты, вспарывали, перетряхивали, как лежалое одеяло. Свистели осколки. Металлический свист несся среди черного дыма, срезанных яблонь, горящих

домов.

Рябинин, оглушенный, спрыгнул в траншею. Видел, как ополченцы бегут из домов на позицию, пригибаясь, словно над ними свистело лезвие. Завитуха юлой повернулся в прыжке и спрыгнул в окоп. Артист сполз в траншею, утягивая за собой трубу гранатомета. Лавр, не успев добраться до хаты, семенил обратно, оглядываясь, вжимая голову.

Появился Курок. Выпучив глаза, кричал в рацию, без шапки, лысый, с рыжей метлой бороды.

Рябинин сжался в окопе. Чудище вновь появилось и разыскивало его среди дыма и пламени. Взрывы шли валом, от пшеничного поля, занавешивая малиновую зарю серой мутью. Перекатывались через окоп, сотрясая грунт, и Рябинин видел, как рядом отломился от стенки окопа кусок земли и засыпал проход.

Взрывы катились в село, отыскивая Рябинина среди хат. Уходили в далекий луг, надеясь найти его среди травяных оврагов. Возвращались обратно. Свистело, хрустело, чавкало, словно огромные зубы изгрызали село. Дергались красные глазницы. Чудище среди поломанных яблонь и горящих домов выискивало Рябинина.

Он лежал на дне окопа, вдавливая лицо в землю. Видя близко у глаз стрелянную автоматную гильзу. Хребтом чувствовал свистящие над окопом осколки. Затылком ждал, когда удар упадет сверху, смешивая кровь с землею. Страх его был без мыслей, похож на непрерывный бессловесный крик. И вдруг, среди ужаса и безумья, слыша, как перекатываются по селу убийственные удары, подумал о Валентине. Удары нацелены на цветущую клумбу, на корзину яблок, на томик Пушкина с цветком колокольчика. На нежную белизну в вырезе платья, на солнечные локоны и на тот беззащитный рыдающий звук в ее голосе, которым она умоляла ее пощадить. Это он, Рябинин, побывал в ее доме и навлек несчастье. Чудище ищет в ее доме Рябинина, харкая огнем и металлом.

Он испытал страстный порыв бежать к ней, выхватить из черного взрыва, накрыть собой, унести на руках прочь из села, в овраги, холмы, куда не достанут взрывы. Он стал карабкаться из траншеи, но бурный, как клекот, голос комбата, остановил его:

- Танки! Бить с прицельной дистанции! – сгибаясь в окопе, прижимая к бороде рацию, комбат вызывал артдивизион, расположенный на соседнем участке:

- «Гром», Я - «Курок»! Меня атакуют танки! Поддержи огнем, «Гром»! – следом, переключая волну, связывался с батальонной артиллерией, состоящей из двух трофейных пушек, - Пушкарь, мать твою! Спишь? Выдвигайся на прямую наводку!

Рябинин занял место в стрелковой ячейке и смотрел, как в пшеничном поле вздымаются и оседают взрывы. Сквозь косую завесу пыли мутно краснела заря, чернел одинокий, подбитый Жилой танк, и к нему приближались другие танки. Они выделялись темными брусками, шли широким фронтом. Рябинин стал их считать. Насчитал двенадцать, сбился. Стал пересчитывать, теперь их было восемнадцать. Сбился снова. Казалось, танки, как жуки, вылезают из земли и начинают ползти. Их было двадцать, или больше. За ними с интервалами катили бэтээры. Взрывы далекой, укрытой в холмах артиллерии создавали завесу, за которой приближались машины.

Рябинин лбом, переносицей, испуганным пылающим мозгом чувствовал приближение упорной жестокой мощи. Эта мощь шла на зыбкую цепь ополченцев. Издалека, не стреляя, уже вдавливала в село свою броню. Накатывала волну неодолимого истребления, от которого цепенела воля, и бессильно немели руки.

Рябинин увидел, как по улице, толкаемая ополченцами, подкатила пушка. И вторая, мелькнув в проулке, исчезла среди дыма на левом фланге.

Внезапно взрывы смолкли. Пыль оседала. Рябинин, оглушенный, чувствуя, как попавшая за ворот земля, колет спину. Оглядывал траншею. Артист, прижимаясь к брустверу, выставил гранатомет. Лавр прильнул к пулемету, и в ленте тускло желтели патроны. Завитуха, и впрямь похожий, на упругий завиток, сжался, уложив рядом с собой сразу два автомата. По траншее пробежал начштаба и что-то докладывал комбату. Тот поправлял знамя, потревоженное взрывной волной.

«Как она там? Надо к ней! Живи, живи, моя милая»!» - Рябинин смотрел на село, беззвучно повторял ее имя. Но теперь оно пахло не яблоками, а гарью.

Из танковых пушек полыхнуло. Взрывы ударили в окраину села, словно кто-то огромными горстями черпали землю, швырял на крыши, рушил в траншею. За спиной Рябинина лязгнула пушка. Била вдоль улицы прямой наводкой. Ей вторила другая, скрытая в садах. Врытый в землю трофейный танк грохал, посылая снаряды над головой ополченцев. И уже летели из окопа кудрявые трассы гранат, стучали пулеметы, и Рябинин всадил длинную долбящую очередь в косолапый, переваливающийся с боку на бок

танк.

Он отбивал армаду брони от села, от клумбы с «золотыми шарами», от корзины яблок, от цветка, лежащего среди ветхих страниц. Отбивал от своей ненаглядной, которая рыдала среди горящего села, и он, стреляя, не подпускал к ней танки и бэтээры.

Несколько танков на пшеничном поле горело. Один, охваченный пламенем, крутился на месте. Другой дымил, дергался, но не двигался с места.

Рябинин услышал, как сзади, на улице лязгнуло, треснуло. Колесо пушки, отломленное взрывом, падало из неба. Орудие завалилось, на земле, головами в разные стороны, лежали артиллеристы.

- «Гром», дайте огня! Они прорываются! – орал комбат, и грозил кулаком, в котором был зажат пистолет.

Рябинин видел, как головной танк надвинулся на окоп, навис гусеницами, обваливая в траншею оползень. Завитуха кинул ему вслед какой-то черный комок, быть может, гранату. Но танк, невредимый, пошел вглубь села, ломая яблони. Еще один танк двигался вдоль окопа, работая пулеметом. Ополченец, поднявшись с гранатометом, рухнул, напоровшись на

очередь.

Из путаницы кустов, задев и разрушив край дома, выкатил трофейный танк с красным флажком на башне. Голова Танкиста, без шлема, с беззвучно кричащим ртом, виднелась в люке. Танк шел наперерез прорвавшейся машине. Разогнался и с лязгом ударил в борт. Стал карабкаться, скрежетал гусеницами, словно драл когтями, перегрызал железное горло. Взрыв колыхнул обе машины, и они распались, охваченные голубоватым пламенем.

Танки двигались по селу, рушили дома. Долбили пулеметы и рявкали пушки. Село шевелилось, бугрилось, превращалось в горы мусора, из которых появлялись лязгающие машины, неся на горбах крыши домов, расщепленные яблони.

С бэтээров сгружалась пехота. Солдаты в касках, густой цепью шли на окоп. Рябинин бил из автомата, видел, как от его попадания солдат схватился за плечо и стал оседать. Перевел ствол на соседнего, но очередь хлестнула по брустверу, и он сполз в

окоп. Сползая, видел, как над холмами появился край солнца.

Солдаты спрыгивали в траншею, схватывались с ополченцами в рукопашной.

Лавр орудовал штык – ножом. Поднырнул под грохочущий автомат, пырнул пехотинца, и тот стал валиться с раскрытым от боли ртом. Погружал очередь в Лавра, и оба они в обнимку рухнули на дно окопа.

Ромашка, расстреляв магазин, бил прикладом солдата, и тот с разбитым лицом отступал, заслонялся. Другой пехотинец вогнал очередь в спину Ромашки, и тот с изумлением пытался оглянуться и падал, обнимая ноги избитого им солдата.

Завитуха вертелся в окопе. Крутил ручным пулеметом, бил от живота, насаживая на огненную спицу прыгающих пехотинцев. И один, умирая, кинул в окоп гранату, оторвавшую у Завитухи руку.

Рябинин, оглушенный взрывом, слышал, как комбат хрипит в рацию:

- «Гром», я «Курок»! Они прорвались! Вызываю огонь на себя! «Гром»! «Гром»! Вызываю огонь на себя! – комбат среди пуль и взрывов подобрался к знамени, старался выдернуть древко из мешков с землей. Рябинин видел, как подходят бэтээры. Из люков сыплются пехотинцы. Комбат не может выдрать древко из осевших мешков. Красное солнце встает над холмами. И внезапная, как мучительный порыв, предсмертная тоска, желанье сохранить в зрачках эти последние видения, - солнце, подбитые в пшенице танки, изумленное неживое лицо Ромашки.

Рябинин содранными в кровь пальцами извлек из кармана мобильный телефон. Набрал домашний московский номер. Услышал голос матери:

- Коля, сынок, ты где?

- Меня убивают, мама! Прощай!

Тяжкий взрыв прилетевшего снаряда сотряс грунт, и Рябинин выронил телефон. Еще один взрыв харкнул огнем и обсыпал его землей. Это артдивизион откликнулся на призыв комбата и вел огонь по селу.

Комбат освободил древко знамени, колыхнул красным бархатом. Выхватил пистолет. Слепо взглянул на окоп:

- Мужики, вперед! За нашу советскую Родину! – и пошел, страшный, с лысым черепом, выпученными голубыми глазами, с рыжей косой бородой. В одной руке пистолет, в другой знамя. Полотнище тяжело колыхалось, и вслед за комбатом из окопа вылезали уцелевшие ополченцы. Шли, блестя штык – ножами. Артист с безумной улыбкой. Начштаба, держа в кулаке пистолет. Артиллерист, хромая, неся не стреляющий автомат.

Рябинин вылез из окопа и торопился за всеми, боясь отстать от знамени. Он шел без мыслей, желая одного, - не отстать. Близкий взрыв колыхнул землю, приподнял его и унес туда, где вставало солнце.

КП 13.02.2015


Количество показов: 891
Рейтинг:  3.59
(Голосов: 4, Рейтинг: 4.75)

Книжная серия КОЛЛЕКЦИЯ ИЗБОРСКОГО КЛУБА



А. Проханов.
Новороссия, кровью умытая



О.Платонов.
Русский путь



А.Фурсов.
Вопросы борьбы в русской истории



ИЗДАНИЯ ИНСТИТУТА ДИНАМИЧЕСКОГО КОНСЕРВАТИЗМА




  Наши партнеры:

  Брянское отделение Изборского клуба  Русский Обозреватель  Аналитический веб-журнал Глобоскоп    Изборский клуб Нижний Новгород  НОВАЯ ЗЕМЛЯ  Изборский клуб Молдова  Изборский клуб Саратов

Счетчики:

Яндекс.Метрика    
         
^ Наверх